Сердце замирает и начинает биться едва-едва, как будто само его существование поставили под вопрос.

— Я понимаю, что все это тяжело переварить. Иди отдохни. Завтра тебя ему представят.

Кровь окончательно отливает от лица.

— Завтра?

— После похорон.

— Но… мы же не собирались идти на похороны.

Церковь, выбранная для церемонии, слишком мала, чтобы вместить всю семью Джанни, капо, солдат и союзников, поэтому всех, кто не связан с мафией напрямую, отправили наблюдать за процессией с улицы.

— Теперь собираемся, — говорит папа с таким видом, будто наконец-то добился желаемого, но теперь не знает, рад ли этому на самом деле. — Нас посадят внутри, рядом с капо Джанни и их семьями. Это огромная честь.

Груз ответственности сжимает грудную клетку.

— У меня остался только один вопрос.

— Спрашивай.

Я поднимаю взгляд, ресницы отяжелели.

— Почему ты вообще думаешь, что я справлюсь?

Он тяжело вздыхает и меняет позу в кресле, потом наконец по-настоящему смотрит на меня.

— До того как умерла мама, в тебе было столько огня. Ты никогда не вела себя плохо, но ты была смелой, дерзкой, сильной. А после ее смерти… ты словно спряталась. На моих глазах стала уменьшенной версией самой себя.

Он наклоняется вперед, опираясь предплечьями о стол между нами.

— Я хочу снова увидеть ту бесстрашную, яркую девочку. Я знаю, она все еще в тебе, Трилби. Но ни я, ни Алли, ни твои сестры… никто из нас не смог ее вернуть. А я так хочу, чтобы ты прожила большую, насыщенную жизнь, родная. Может, Саверо именно тот человек, кто поможет тебе вытащить ее наружу.

Когда я сглатываю, в горле становится как будто из картона, поэтому я просто киваю и встаю на дрожащие ноги. Когда я отвечаю, мой голос превращается в шепот.

— Конечно, папа. Я не подведу.

Трилби

Черная краска разбрызгивается по холсту, как дождь. Если наклонить голову и прищуриться, она напоминает шквал пуль.

Выхода нет.

Оно пробралось даже в мое искусство.

Образы, что преследуют меня каждую ночь, рано или поздно должны были прорваться в мои картины. Это было неизбежно. Я бы отдала все за одну спокойную ночь, такую, когда я не просыпаюсь от страха, без судорожных вдохов, без этого чувства, будто сна не было вовсе, потому что сны вытянули из меня все силы.

Вчера я отказалась от снотворного, которое предложила Сера, еще одно доказательство того, что она знает о моих измотанных ночах больше, чем делает вид. Я просто не хотела проснуться еще более разбитой, чем обычно. Но после того, как папа сообщил, что я выхожу замуж за одного из Ди Санто, кошмары стали еще мрачнее, еще разрушительнее. Так что, похоже, шутка надо мной удалась.

Я бросаю кисть в банку и сажусь за туалетный столик. Пока растушевываю хайлайтер на скулах, что-то блестит в углу глаза. Я открываю шкатулку с балериной, которую мама подарила мне в детстве, и достаю заколку, которую обычно надеваю лишь раз в год. Россыпи кристаллов сверкают в ладони, будто отблеск света в этом сером море.

Я помню, как впервые увидела эту заколку в маминых волосах. Это была их с папой десятая годовщина свадьбы. Они собирались на ужин, а нас с Серой оставили на попечение папиной сестры, тети Аллегры. Мне было шесть лет. Я умоляла маму разрешить мне когда-нибудь надеть ее. Помню, как она смеялась. Не знаю, действительно ли ее смех звучал как серебряные колокольчики на ветру, но я запомнила его именно так.

Я уже спала, когда они вернулись домой, но утром, едва открыв глаза, первым делом увидела на подушке россыпь кристаллов. Я сжала заколку в своей маленькой ладошке и прижала к сердцу. Тогда, и до сих пор, это была самая дорогая вещь, что у меня есть.

Я подхватываю волосы с одной стороны и закрепляю их заколкой как раз в тот момент, когда раздается звонок в дверь.

Мне не нужно много времени, чтобы дойти до входа. Квартира у меня крошечная, но большего мне и не надо. Ее переоборудовали из гаража, примыкающего к основному дому, незадолго до маминой смерти. Я тогда устроила настоящую истерику, потому что хотела перебраться туда и пережить утрату в одиночестве, и папа просто не смог мне отказать. К тому же это означало, что когда Аллегра переехала к нам, чтобы заботиться о нас с сестрами, она могла занять мою прежнюю комнату.

В отличие от большинства итальянок в нашей общине, Аллегра никогда не выходила замуж и не заводила детей. Зато она всегда была заботливой тетей, пусть и со своей своеобразной манерой проявлять любовь.