Говорю я это бармену, но при этом не свожу взгляда с нее.

Ее лицо резко бледнеет.

— Ты платишь ему, чтобы он меня выставил?

— Я плачу ему, чтобы ты нормально добралась домой, — отвечаю.

Она прищуривается, как разъяренная кошка, и в ее взгляде вспыхивает огонь.

Бармен обнимает ее за плечи, и все внутри меня напрягается до предела.

— Пошли, Ти. Выпьешь еще стакан воды, а потом вызовем тебе такси.

Ти.

Кровь стучит в висках.

Она хмурится, глядя на него.

— Все нормально, Бретт, — бормочет она, едва выговаривая слова.

Бармен заливается краской.

— Вообще-то, я Ретт... но, ну, звучит почти так же.

Она, пошатываясь, добирается до табурета, и он наконец отпускает ее.

Я медленно выдыхаю и разжимаю кулаки. Даже не заметил, что сжал их до боли, но теперь чувствую полумесяцы от ногтей, врезавшиеся в ладони.

Я расстегиваю воротник рубашки и оглядываю посетителей. Меня удивляет, как мало знакомых лиц. Весь день я искал хоть что-то, любую деталь, любое чувство, что могло бы опровергнуть очевидное. Что отец не умер. Что я возвращаюсь в место, которого не коснулось его отсутствие. Но, просидев здесь, в баре «У Джо», я понял лишь одно: неважно, живы наши близкие или мертвы — мир продолжает вращаться.

А отвлечения в белых платьях мало помогают.

Я бросаю последний взгляд на нее, она сидит на барном стуле, а тусклый свет рисует на ее милом лице оттенки трагедии, делая ее от этого еще красивее.

Затем я выхожу в темноту.

Трилби

Тошнота поднимается по пищеводу и срывается в унитаз. Я чувствую, как чья-то рука гладит меня между лопаток, а другая придерживает волосы, чтобы они не лезли в лицо. Я прижимаю запястье ко рту, но меня снова выворачивает, и на этот раз выходит еще больше жидкости.

Голова начинает болеть с новой силой, стоит только взглянуть вниз.

Она синяя.

— Уф, Трилби. Что ты вчера пила?

Я тянусь назад и сжимаю руку сестры. Когда в животе уже не остается ничего, что можно было бы выблевать, я соскальзываю с пяток и опускаюсь на пол.

Сера подает мне стакан воды, а потом садится рядом на плитку, скрестив ноги.

— Ты в порядке?

Я качаю головой. Все плывет, и, как ни странно, именно в такие дни мне так даже лучше, чем когда все кристально ясно.

Потому что если ясно, значит, я все помню.

Каждую. Чертову. Деталь.

А я не хочу. Потому что это больно.

Пять лет назад, в этот самый день, я сидела на заднем сиденье маминой машины и смотрела, как ее жестоко убивают прямо у меня на глазах. Тот, кто сказал, что время лечит, никогда не вытирал с лица кровь собственной матери.

— Даже представить не могу, каково это, — тихо говорит Сера. — Снова и снова это переживать.

Я делаю глоток воды и сразу ощущаю, как прохлада успокаивает горло.

Я была старшей из четырех сестер, а Сера — второй по старшинству. Между нами всего год разницы, так что мамино убийство ударило по ней не меньше, чем по мне. Но есть два "но": во-первых, в тот день ее не было рядом, а во-вторых, она вообще не любит об этом говорить, предпочитая закапываться в гороскопы и расклады таро.

Контессе было двенадцать, когда умерла мама, а Бамбалине — десять. Тесс выросла озлобленным подростком, для которого черный цвет стал предпочтительной эстетикой, отвращение — повседневным настроением, а анархия — орудием правосудия. А Бэмби все еще остается ребенком. Милой, доброй, помешанной на пони девочкой, которую воспитывали и оберегали три упрямые сестры и слегка поехавшая тетка.

Я тяжело вздыхаю:

— Я все надеюсь, что со временем видения начнут стираться. Но они не стираются.

Сера наклоняет голову набок:

— Может, когда закончишь колледж, тебе стоит уехать. Переехать в какое-нибудь новое место. Сменить обстановку. Мне кажется, невыносимо жить среди этих улиц и людей, которые постоянно напоминают тебе о маме и о том, что произошло. Я бы ужасно скучала, но если это поможет тебе избавиться от видений, я поддержу тебя на все тысячу процентов.

— Звучит красиво, но папа этого не позволит, — говорю я с обреченным вздохом.

— Поговори с ним, Трилби, — настаивает Сера. — Он же знает, через что ты прошла… и через что до сих пор проходишь. Может, он и согласится. Хотя бы на пару месяцев.

Я качаю головой.