— Скорее всего, то же, что и сейчас, — отвечает она своим мягким голосом. — Ты справляешься со всем сама. У тебя кожа толще, чем у любой из нас.

Может, раньше это и было правдой. Но теперь — уже нет. Сейчас я дважды подумаю, прежде чем сесть в машину. Я по-настоящему боюсь темноты. И мне снятся такие жуткие кошмары, что я уже не помню, когда в последний раз спала всю ночь без пробуждений.

Я лишь надеюсь, что смогу в себе выжать хоть каплю стойкости, потому что чувствую: моя привычка делать вид, что все в порядке, что я справляюсь со всем, что ни случись, — вот-вот укусит меня за задницу.

Через десять минут и три чашки кофе я сижу в папином кабинете. Адвил не подействовал, и моя задница не просто прокушена, она уничтожена на сто процентов, и я не могу дышать.

— Я что?

Папа не двигает ни единым мускулом, но его правый глаз подергивается.

— Ты выходишь замуж.

Его слова снова бьют меня в грудь, как удар кулаком под ребра.

Он отводит взгляд на бумаги на столе. Самый верхний лист украшен гербом, от которого у меня в животе сводит. Летящий голубь в языках пламени. Символ святости.

Символ святого.

Ди Санто.

Он тяжело вздыхает, и этот вздох выдает его настоящие чувства.

— Я знаю, что ты в курсе некоторых моих… партнеров по бизнесу, Трилби.

Я чувствую, как по спине проходит дрожь и постепенно превращается в ледяную жесткость, пока я снова смотрю на герб. С этим изображением нас растили — бояться, без вопросов.

Я медленно поднимаю глаза на отца:

— Да, папа.

Челюсть у него чуть подрагивает.

— Вчера меня навещал Саверо Ди Санто. Он хочет не просто продлить соглашение, которое я заключил с его отцом, чтобы время от времени проводить груз через порт, он хочет узаконить все официально.

Я заставляю себя слушать, хотя мне совсем не нравится, куда все это катится.

— Он хочет получить контрольный пакет порта.

В животе поселяется черная, безысходная тяжесть.

— Но я не думала, что он продается, папа.

Он сглатывает так громко, что я слышу это.

— И не продается. Но Саверо Ди Санто не из тех, кто что-то покупает. Он ищет то, что можно забрать.

— Папа… Я не понимаю.

— Я не могу позволить ему отобрать порт. И я вовсе не питаю иллюзий, Трилби. Сейчас у него под рукой тысячи солдат. Если я попробую сопротивляться, у меня не будет ни единого шанса. А мне нужно обеспечивать семью и защищать тех, кто на меня работает.

Как бы часто я ни сглатывала, пересохшее горло не становится влажнее.

— И? — сиплю я.

— Мы пришли к соглашению. Ты выйдешь за него замуж, чтобы порт остался в нашей семье.

У меня в ушах внезапно звенит, и я с трудом различаю его слова.

— Ты хочешь, чтобы я вышла замуж за сына Джанни Ди Санто. За сына дона.

— Да, — голос папы звучит жестко и безапелляционно. — Но ты выйдешь замуж не за сына дона, любимая. Ты выйдешь за самого дона.

— Саверо теперь дон? — шепчу я. Голова кружится, а в животе будто раскрылся тяжелый провал.

Я выхожу замуж. За Саверо Ди Санто. За дона мафии.

Я не могу сдержать раздувающиеся ноздри.

— Почему я? — голос срывается на визг. — Я даже не встречалась с ним, папа! Он, наверное, вообще не представляет, кто я такая.

Папа откашливается.

— Он прекрасно знает, кто ты.

— Но он же никогда меня не видел! С какой стати он вообще захотел бы на мне жениться?

Папа подается вперед, и я никогда раньше не видела его таким серьезным.

— Ему нужен порт, Трилби, — в его голосе звучит тяжесть, от которой становится не по себе. — Все до банальности просто. Если бы мы не заключили эту сделку, он бы объявил мне войну. Я потерял бы все, и наш дом, и весь наш бизнес. Он бы нашел способ уничтожить все, что мы строили.

— Это не похоже на то, что сделал бы Джанни, — тихо говорю я.

Печально известный босс мафии был мрачнее черта в плане морали, но он никогда не трогал мою семью, несмотря на то что у папы была одна из крупнейших компаний по импорту и экспорту в Нью-Йорке. Думаю, отчасти дело было в том, что смерть мамы объединила Джанни и папу против общего врага. Мы с мамой оказались втянуты в недоразумение между Ди Санто и бандой Маркези, численно они уступали, но были не менее смертоносны. Я выжила. Мама — нет.

В голосе папы звучит печаль.

— Саверо — это не Джанни. Они не могли бы быть более разными.

Я стараюсь дышать ровно, потому что сейчас совсем не время выдавать свои настоящие чувства, особенно перед папой, который тоже многое пережил и вырастил нас четверых с воспитанием и достоинством.

— Объясни, пожалуйста.

Папа долго смотрит на меня.

— Саверо... страстный.