— Наверное, да. Просто… у меня было много дел.

— А когда концерт? Он же уже скоро, да? Такое чувство, будто ты репетируешь уже лет сто.

Одна только мысль о предстоящем выступлении вызывает у меня такое чувство тревоги, будто меня вывернули наизнанку и лишили аппетита на несколько дней. И это даже без учета той фоновой паники, которая сжирает меня изнутри с тех пор, как Бенито связал меня в подвале своего клуба, и мое танцевальное вдохновение рухнуло к черту.

— Через неделю после свадьбы.

— Ну так это же отличный повод отвлечься, — говорит Бэмби с воодушевлением в голосе.

Я отвечаю ей слабой улыбкой, которая тут же гаснет, как только она отводит взгляд.

С тех пор как я сбежала из «Арены» три недели назад, моя жизнь превратилась в скучную, выцветшую версию самой себя. Я хожу в студию. Не задерживаюсь. Сразу возвращаюсь домой. Ем. Смотрю в потолок. Сплю.

Я ни разу не выглянула в окно студии. Ни разу не подняла взгляд на лестницу, ведущую в квартиру наверху. Я полностью избегаю дома Кристиано. Но это не значит, что я не вижу Бернади. Он там, за моими веками, каждый раз, когда я засыпаю, когда вижу сны, когда просыпаюсь, когда танцую. Его черные как ночь волосы, шрам на левой щеке и эти темно-бронзовые глаза, которые мерцают, когда я теряю над собой контроль. Он в каждом моменте, разогревающем меня изнутри и делающем слабой. Он — воплощение всех тех красивых слов, которые он шептал мне, пока я свернувшись лежала в его объятиях в гостиничной постели.

Но он — не больше чем пустое обещание, завернутое в темный костюм.

Достаточно было одного ничем не подтвержденного намека на то, что я, возможно, общалась со своим бывшим другом, и он сразу решил, что я его предаю. Он даже не попытался дать мне шанс объясниться, просто тут же обвинил во лжи. И никакие заверения в обратном не поколебали его уверенности. В конце концов, к нему вернул рассудок вовсе не я, а Кристиано.

Боль в его глазах, когда я убегала, до сих пор отзывается в каждой ослабевшей косточке, но я не могу вернуться к мужчине, который мне не доверяет. А Бенито не доверяет мне ни на грош. И после того, как он со мной обошелся, будто я, само предательство, безжалостное и холодное, я больше не доверяю ему, ни своим телом, ни разумом, ни сердцем.

Как бы я ни старалась, я больше не могу его ненавидеть, а ведь раньше, когда ненавидела, все было гораздо проще. Но за последние несколько недель он превратил меня в человека, которого я едва узнаю. Я сблизилась с сестрой сильнее, чем когда-либо. Я танцевала лучше, чем когда-либо в жизни. Я начала чувствовать себя комфортно в собственном теле, спокойно относиться к своей дикости. И к своей тьме… по крайней мере, я так думала.

Но я никогда не ощущала себя такой темной, как в тот момент, когда Бенито связал мне запястья и лодыжки и медленно вошел в меня, прямо на холодном бетонном полу. Мне понравилось.

Я ненавижу то, что мне понравилось.

Меня пугает, что мне понравилось.

— Ты вообще слушаешь?

Я моргаю и возвращаюсь к реальности, моя младшая сестра аккуратно складывает одежду и укладывает ее в чемодан.

— Прости, — бормочу я. — Думала о концерте. Что ты сказала?

— Ты ответила Федерико?

При одном упоминании его имени температура в комнате будто падает.

— Нет. И не уверена, что вообще собираюсь отвечать.

Бэмби перебрасывает через руку короткое черное платье-бандаж и морщит нос.

— Я думала, он был твоим лучшим другом?

— Три года назад, — говорю я, снова ложась на кровать и прикрывая глаза ладонями. — Сейчас уже нет. Это было первое сообщение от него за все это время. Он мог быть мертв, и я бы даже не узнала.

— Что он написал в письме? Он возвращается?

Я провожу ладонями по лицу и и смотрю в ослепительно белый потолок.

— Не знаю.

В письме он написал, что возвращается в Нью-Йорк, но не указал ни когда, ни как, ни с кем. И, зная Федерико, насколько я его помню, между тем, что он говорил, и тем, что он на самом деле делал, всегда была пропасть.

Голос Бэмби становится тише.

— А ты хочешь, чтобы он вернулся?

Я сглатываю, не отрывая взгляда от световых пятен, растянувшихся над головой. Если честно, я сама не знаю, чего хочу. Я хочу, чтобы Федерико никогда не писал этого письма. Хочу, чтобы Бенито не усомнился во мне с такой легкостью. Хочу повернуть время вспять, чтобы забыть жар его губ у себя на шее, раскаленную дорожку огня, которую оставляли его пальцы на моих бедрах.

Но я также хочу знать, что с Федерико все в порядке, и что поступок Бенито, когда он выслал его семью, не обернулся для них настоящей трагедией.