Я дышу ровно, впечатленный ее способностью так точно читать мою карту, и согретый чувством знакомости. Ее слова перекликались с теми, что я слышал много лет назад. Но услышать выводы Серафины, те, что она сделала, опираясь только на собственные знания, понимание и интуицию, — это зажгло меня.

Ее толкование оказалось абсолютно точным.

И она видит меня таким, какой я есть на самом деле. Но я понял по ее сбивчивым словам и застенчивым взглядам, что она не хочет признавать, насколько близко подошла к правде.

Я допиваю воду и уже поднимаюсь, но что-то в коридоре за пределами ресторана привлекает мой взгляд и снова заставляет мои плечи напрячься. Я вытягиваю шею и сосредоточиваюсь. Этого не может быть. Снова нет.

Худощавый мужчина в плохо сидящем костюме с сигаретой, свисающей с губ, проходит мимо ресторана. Я делаю шаг в сторону, чтобы рассмотреть его лучше, но он уже исчез за углом. Мое сердце колотится о ребра — сначала от чего-то, похожего на страх, но это всего лишь отголосок ребенка во мне. А я больше не тот ребенок.

Быстро шагая, я выхожу в коридор, взглядом выискивая того человека. Этого не может быть. Это невозможно. Мой отец погиб восемь лет назад в Бронксе, в перестрелке между бандами. Насколько я знаю, его закопали под парковкой, без единого надгробия. Эта мысль сама по себе придает мне сил, и я ускоряю шаг. Я расталкиваю пару, идущую слишком медленно, и следую за шагами мужчины через вестибюль и к главному выходу.

В ослепительном солнечном свете я резко останавливаюсь.

Мужчина стоит всего в нескольких шагах от выхода и разговаривает с парковщиком. Это не он. Из меня вырываются эмоции. Ненависть, горечь, ярость… жажда мести.

Холодные, жесткие эмоции, которым не на что вылиться.

Потому что мой отец, блять, мертв.

И гниет глубоко под землей, где ему самое место.

Серафина

Я неловко верчусь перед зеркалом, пытаясь подтянуть лиф платья пыльно-розового цвета чуть выше, чтобы это не выглядело слишком заметным. Телефон стоит, прислоненный к флакону духов на туалетном столике, и экран целиком занят лицом моей сестры — сияющим, радостным, таким же восторженным, как всегда.

— Повернись! Я хочу посмотреть со спины! — напевая, восклицает она и хлопает ладонями.

Я закатываю глаза, но все же поворачиваюсь, медленно, с прямыми, напряженными руками по бокам.

— Ты уверена, что мне стоит надеть именно это платье? Я правда не уверена, что у меня подходящая фигура. Может, Тесса или Бэмби выглядели бы в нем лучше, они же обе такие стройные.

— Ой, перестань. Ты и так стройная. Просто у тебя есть формы, и это прекрасно. Это платье подчеркивает твои изгибы именно там, где нужно.

— В этом-то и проблема, — бормочу я, косо глядя на свои округлые бедра. — Мне кажется, будто я должна красоваться на обложке журнала «Подружка невесты. Ежемесячник. Спецвыпуск о теле».

Она смеется легко и звонко, и эта легкость появилась у нее только после встречи с Кристиано.

— Зато шаферы будут довольны.

Я прищуриваюсь, глядя на экран.

— Это что, какой-то извращенный сватовской план? Ты же знаешь, что я не собираюсь становиться женой мафиози. Без обид.

Ее улыбка гаснет. В последние недели в нашей семье слово «мафия» стало почти запретным. Больше его никто не произносит. Теперь это «бизнес». Видимо, так бывает, когда становишься частью «фирмы».

Никто не говорит вслух о том, что фамилия жениха Трилби мелькает в газетах чаще, чем прогноз погоды. Но она счастлива. Настолько счастлива, что ее щеки сияют, а глаза вспыхивают, будто она нашла солнце и решила выйти за него замуж, даже если оно слегка обожжет ее.

Я снова поворачиваюсь к экрану и принимаю позу, положив руку на бедро и приподняв бровь.

— Ты задолжала мне гору пирожных за это.

— Считай, что уже расплатилась, — улыбается она во весь экран. — А теперь иди примерь все вместе с туфлями. Мне нужно знать, сможешь ли ты пройтись, не снося по дороге цветочную композицию.

Я завершаю звонок по FaceTime, бросаю телефон на кровать и выскальзываю из этого ненавистного платья. Кожа все еще помнит прикосновение атласа и жжение неуверенности. Я направляюсь к шкафу, уже наполовину решив спрятаться в старом свитшоте и вернуть себе достоинство, когда в дверь раздается стук, три размеренных, нарочито медленных удара.

Накинув халат, я приоткрываю дверь, а потом распахиваю ее шире. К моему удивлению, на пороге стоит Эндрю Стоун. Высокий, широкоплечий, с той самой темной аурой, которая делает его почти опасным, и, если уж быть до конца честной, именно в этом заключается половина притягательности, несмотря на мою стойкую неприязнь к настоящим опасным людям, то есть к мафиози.