Ее пальцы скользят к горлу, этот бессознательный признак я наблюдал бесчисленное количество раз по каналам наблюдения. Этот жест означает, что она собирается солгать.

— Да, врачи вполне довольны его прогрессом. — Ее голос ровный, улыбка четкая. — Они скорректировали его график приема лекарств, который, кажется, помогает.

Я делаю медленный глоток вина, наслаждаясь его сложностью и мастерским исполнением. Две недели назад она покраснела бы под моим пристальным взглядом, ее эмоции сквозили в каждом слове. Теперь она встречает мой взгляд с привычной непринужденностью.

— Рад это слышать. — Я кладу руку на ее бедро под столом, чувствуя, как слегка напрягаются мышцы под шелком. — Ты, должно быть, испытываешь облегчение.

— Вообще-то, устала. — Она подносит салфетку к губам. — Если позволишь, я должна сегодня пораньше лечь спать.

Когда она встает, ее взгляд устремляется на Марио — долю секунды, но этого достаточно. Старик ничего не замечает, слишком занятый своими макаронами, чтобы заметить, в какую хищницу превратилась его внучка.

Я смотрю, как она уходит, вспоминая медицинские заключения, которые Алексей получила вчера.

Я смотрю, как София исчезает наверху по широкой лестнице, ее бордовое шелковое платье шуршит по мрамору. Знание тяжелым грузом лежит у меня в груди — нетронутые медицинские записи Антонио, инсценированные визиты в больницу, сложная паутина лжи, которую они сплели, чтобы привести ее сюда.

Но есть что-то в точном наклоне ее плеч, в аккуратной постановке каждого шага. Моя София изменилась за последние недели. Владелица галереи, которая не скрывала своего сердца, превратилась в нечто гораздо более опасное.

Я допиваю вино, позволяя Марио болтать о каком-то деловом предприятии. Мои мысли остаются наверху, с ней. Я планировал, как раскрыть обман Антонио и как смягчить это последнее предательство. Но, наблюдая за ней сегодня вечером, отмечая каждый просчитанный жест и взвешенную реакцию, я подозреваю, что она уже собрала все по кусочкам.

Позже, когда я проскальзываю в нашу постель, она прижимается ко мне с отработанной грацией. Ее тело, как всегда, идеально прилегает к моему, но под ее кожей ощущается новое напряжение. Когда она поворачивается, чтобы поцеловать меня, в ее движениях есть нарочитость, которая говорит скорее об отвлеченности, чем о желании.

Я прижимаю ее к себе, требуя ее рта, и она отвечает с отчаянной интенсивностью. Ее руки сжимают мои плечи, требуя большего контакта, большего давления. Она пытается увести нас обоих за пределы связного мышления, за пределы любой возможности разговора.

Ее поцелуй жадный, ее язык обводит складку моих губ, пока я не открываюсь для нее. На вкус она как вино и кипящий гнев, от которого напрягается каждый мускул в моем теле. Я перекатываюсь, чтобы прижать ее к матрасу, наслаждаясь прижатием ее тела к моему. Моя малышка — это симфония потребности — каждый изгиб и плоскость ее тела поют для меня.

Я запускаю пальцы в ее волосы, перебирая шелковистые пряди на затылке. Она дрожит подо мной, ее тело выгибается навстречу моему. Ее голова откидывается назад, обнажая изящную колонну шеи. Я впиваюсь в нее зубами, отмечая ее, пробуя соль ее кожи, когда посасываю достаточно сильно, чтобы оставить синяк. Ей нравится, когда это немного грубо, моя дикая девочка.

— Николай, — выдыхает она, впиваясь пальцами мне в плечи. — Папочка, пожалуйста.

Это слово срывается с ее губ, заставляя мой член набухать. Я колеблюсь, мои руки сжимаются на ее бедрах. Ее лицо раскраснелось, глаза полуприкрыты от желания, и она хочет этого. Она хочет, чтобы я был ее папочкой.

Я наклоняюсь, прижимаясь губами к ее уху. — Ты хочешь, чтобы я тебя трахнул, малышка? Это то, что нужно моей хорошей девочке?

Она дрожит. — Да, папочка. Пожалуйста.

Я оставляю свой собственнический след на ее шее, когда прижимаюсь к ней бедрами. Она влажная для меня, нетерпеливая, и я хочу раствориться в ней. Но ее глаза заманивают меня в ловушку — эти зелено-золотые глубины таят в себе такое доверие и необузданную потребность. Доверие, которое я заслужил, и потребность, которую я пробудил.

— Посмотри на меня. — Мой голос звучит как тихий приказ, которому она инстинктивно подчиняется. Ее глаза, светящиеся в полумраке, останавливаются на моих, когда я вхожу в нее. — Вот и все, моя хорошая девочка. Удерживай мой взгляд.

Я вхожу глубоко, заявляя на нее права. Ее спина выгибается над кроватью, и она закусывает губу, чтобы сдержать крик. — Папочка, — стонет она, ее ногти впиваются в мою кожу.

Я стону, когда она сжимается вокруг меня, каждая ее клеточка трепещет от желания. Я хочу излиться в нее, заклеймить ее как полностью мою. Но это слово, эта просьба требуют чего-то большего. Мне нужно увидеть, как она распадается ради меня, как рушатся ее барьеры.