Я встала на ноги и поглядела в глаза своей родственной душе. Наши руки одновременно схватились за пряжки ремней друг друга. Мы двигались точно в унисон, как будто музыка была нашим кукловодом, а звезды в воде под нами – нашей аудиторией. Нагнувшись вперед, я поцеловала Ганса, наши языки сплелись в скользящей синхронности, и мы расстегнули джинсы друг на друге. Я стянула свои ниже задницы, а Ганс просто выпустил себя наружу. Не прерывая поцелуй, я повернулась к отраженному небу и только ахнула, когда Ганс, обеими руками раздвинув мне ноги, до упора насадил меня на себя, наполняя сантиметр за сантиметром эйфорией.

Когда мы наконец соединились воедино этим единственным известным нам способом, Ганс обхватил меня за талию своими сильными, теплыми руками, опустил подбородок мне на плечо и вздохнул. Ветерок холодил мои открытые места, где были его губы, отчего мои соски снова напряглись под тонкой тканью. Я вращала бедрами, отзываясь тихим постаныванием на фрикции внутри меня. Шум воды и ветра подхватывал мои стоны и уносил прочь: «Тут необязательно быть тихой», – говорили они.

Я сильнее крутанула бедрами, чувствуя себя смелее, и скользнула руками вниз, к коленям Ганса.

– М-м-м-м, – замычала я, ощущая вибрацию во всем теле.

– Черт, – прорычал Ганс, делая рывки бедрами.

– М-м-м-м-м-м, – замычала я громче и повернула голову, чтобы поцеловать его прекрасное лицо.

Втянув мой язык, Ганс вонзился в меня еще сильнее.

Я заскулила так громко, как хотела, и начала подаваться к нему, прижимаясь теснее с каждым рывком.

– Господи, я так люблю тебя, – прорычал Ганс, скользя рукой по моему животу к промежности.

– Я тоже тебя люблю, – пропела я, обхватывая левой рукой его затылок, – сильно-сильно.

При этих словах я почувствовала, как Ганс напрягся и замер внутри меня. Мои глаза захлопнулись, и сердце застыло, его руки на моей талии сжались, он ворвался в меня снизу, а его пальцы прижались к моему клитору. Мы кончили вместе, поврозь и снова вместе, в таком ярко-розовом взрыве, что его, должно быть, было видно из космоса. Наши молекулы смешались в воздухе, а когда они снова опустились на землю, мы с Гансом изменились навсегда.

Но эти изменения были не к лучшему.

Когда взрослые велят тебе держаться подальше от наркотиков и всячески нудят о том, как они разрушат твою жизнь, они, конечно, правы. Но они ничего не говорят о том, как именно они разрушат твою жизнь. Ты можешь предположить, что ты потеряешь работу и, может, попадешь в тюрьму за проституцию или распространение. Но правда в том, что наркотики разрушат твою жизнь гораздо, гораздо более тонким способом. Они украдут у тебя радость. Потому что, когда ты единожды испытаешь отчаянную, уязвимую, обнажающую душу подростковую любовь, во много раз усиленную экстази, вся остальная жизнь будет казаться лишь бледной тенью этого ощущения. Самые счастливые моменты никогда не будут такими же эйфоричными, а самые мрачные дни покажутся еще мрачнее по сравнению с этим химическим восторгом.

После той блаженной ночи на Бадфордской плотине Ганс как-то притих. Стал сонным. Очень занятым. Я спросила, в чем дело, но он сказал, что это «понедельничная хандра».

Когда я спросила, что это значит, он раздраженно объяснил, что это: «Когда ты после экстази чувствуешь себя дерьмом, потому что прошлой ночью сжег весь свой серотонин, и ничего не осталось».

Ну ладно. В этом был смысл. Тебе приходится пережить такое, и у этого должна быть своя цена. Я тоже чувствовала себя усталой.

Но настроение Ганса так и не исправилось.

Когда в понедельник я уходила учиться, он еще спал. Когда я вечером вернулась с работы, он все еще был притихшим. И едва дотронулся до спагетти, которые я сделала на ужин во вторник. Закрыв нетронутую тарелку пленкой, я поставила ее в холодильник рядом с тарелкой с прошлого вечера. Я начала волноваться, может, наркотики причинили Гансу какой-то непоправимый вред? Ведь мне уже стало лучше, почему же ему – нет?

Я получила ответ, когда начала разбирать почту, которую Ганс бросил на столе. Выбрав все хозяйственные счета, я отложила их в сторону, чтобы оплатить как можно скорее, потому что месяц уже подходил к концу.

«Месяц подходил к концу».

Пока Ганс сидел в одиночестве на террасе, куря и глядя на озеро, я побежала в кладовку и распахнула дверь. И там, на стенке, в календаре с кошками, красивым почерком миссис Оппенгеймер были написаны слова: ДОМОЙ ИЗ ПОЕЗДКИ. В пятницу, 1 октября.

У нас осталось только два дня.

И Ганс знал об этом.

1 октября 1999

Проснувшись в последний раз в огромной кровати мистера и миссис Оппенгеймер, я стукнула по будильнику, перекатилась на сторону Ганса – и обнаружила, что там пусто. Я открыла глаза, думая, что еще темно, как обычно бывало в половине седьмого утра, но увидела, что в углу комнаты горит маленькая лампочка для чтения. Она освещала кресло, в котором сидел очень высокий, расстроенный, татуированный парень. Он нервно грыз ногти на левой руке и что-то судорожно писал в маленьком блокнотике.

– Милый?

Ганс несколько секунд продолжал писать, а потом поднял голову.