Примерно две минуты мне понадобилось на то, чтобы собрать все вещи, которые я держала в доме Кена. Бутылку виски. Несколько банок пива. Зажигалку. Зубную щетку. Пригоршню косметических принадлежностей из-под раковины. В каждой комнате был какой-то кусочек меня, но, как и мое присутствие в сердце Кена, он занимал гораздо меньше места, чем мне казалось.

Единственными признаками того, что я вообще тут была, были наши фотографии в рамочках на каминной полке – те, что я сама туда поставила, – и мой ключ на кухонном столе.

«До свидания, дом, – думала я, закрывая и захлопывая за собой парадную дверь. – Я буду по тебе скучать».

По пути к дому родителей я размышляла: интересно, что подумает Кен, когда придет домой и увидит на столе мой ключ.

Заметит ли он вообще? Ну конечно, заметит. У засранца фотографическая память. Я не могу банку передвинуть, чтобы он не заметил.

Поймет ли он, что это означает, что я его бросила? Возможно, нет. Для этого ему надо как-то истолковать мои чувства, а это все равно что требовать от слепого, чтобы он описал фисташковый цвет.

«Может, вернуться и написать ему записку? Назначить время, чтобы встретиться и обсудить?»

«Знаешь, что? На хрен», – подумала я и протянула руку к сумке.

Я была измучена. Учеба. Работа. И этот постоянный, день и ночь, штурм крепости, которую Кен возвел вокруг своего сердца.

Но, как выяснилось, там не было никакой крепости.

Там и сердца-то не было.

– Кен, привет. Я знаю, что ты работаешь. Я просто… хотела сообщить тебе, что заезжала после учебы и забрала свои вещи. Типа все. Я знаю, что расставаться сообщением на автоответчике считается довольно гадко, но думаю, как раз именно тебе это может понравиться. Таким образом, тебе не придется разговаривать о твоих проклятых чувствах, что ты, очевидно, делать вообще не способен, ну, или, не знаю, может у тебя их просто нет. В любом случае сегодня утром ты ясным образом дал понять, что не чувствуешь ко мне того, что я чувствую к тебе, так что я больше не буду тратить на это свое время. И твое тоже. Мой ключ лежит на столе. Пока, Кен.

Щелк.

Я кинула телефон обратно в сумку и почувствовала легкое дуновение надежды – искорку, крошечный всплеск в океане жалости к себе – но все же. Я пережила очередной разрыв, и на этот раз даже ничего ни в кого не швырнула, никого не ударила, меня не похитили под дулом пистолета, и вообще ничего такого.

Я справлюсь.

Нет, со мной все будет даже лучше, потому что у меня будет другой парень, веселый – который пьет, курит и у которого больше татуировок, чем галстуков в шкафу, – и уже до конца этой недели. И если я что-то и знаю наверняка, так это то, что лучший способ пережить одного мужика – это найти другого.

Так быстро, как только можно.

Я стояла лицом к кровати, положив руки на выступающие бедренные кости, пока мама завязывала у меня на спине шелковистые ленточки черного топа в обтяжку.

– Так, погоди, правильно ли я поняла, – сказала она, завязывая бант. – У тебя сегодня свидание с барменом, но Кен пока даже не знает, что вы с ним расстались. – Моя легкая хиппующая мама никогда никого не осуждала, но я ясно расслышала в ее тоне нотки неодобрения.

Обернувшись, я окинула ее убийственным взглядом.

– Он может знать. Я оставила ему сообщение.

Она приподняла одну рыжую бровь.

– И не смотри на меня так! А что я должна делать? Торчать там еще полгода, ожидая, пока он случайно ударится головой и начнет испытывать какие-нибудь чувства? Да ну на фиг!

Мама подняла руки.

– Хорошо. Ладно.

– Прости. – Я виновато улыбнулась и указала на кучу одежды, раскиданную на кровати. Тыча в две пары штанов, я спросила: – Тигровые или кожаные?

Мама поглядела на одежду, а потом указала на штаны питоновой расцветки, валяющиеся на полу у шкафа.

– Змеиные. Это мои любимые.

– Неплохо. – Я схватила с пола тесные виниловые штаны и начала втискивать в них свои бесформенные ноги.

– Но, знаешь… – Мама неуверенно кашлянула. – Бармены часто бывают бабниками. Если у тебя что-то будет сегодня с этим парнем, позаботься о защи…

– Мам! – взглянула я на нее, застегивая штаны.

Ее веснушчатое лицо покраснело, она крутила в пальцах прядь длинных рыжих волос.

– Я знаю. О Господи!

– Я только хочу, чтобы с тобой ничего не случилось, – еще больше покраснела мама.

– Не случится. Все будет в порядке. Боже! – Я сунула ноги в свои бойцовские ботинки и села на край кровати, чтобы зашнуровать их.

– А еще мне не хотелось бы, чтобы ты принесла бедному милому Кену какую-нибудь заразу, когда вы с ним помиритесь.

– Мам! – Я схватила с кровати подушку и кинула в нее.

Хихикнув, мама повернулась, и подушка отлетела, ударившись в ее плечо под выцветшей майкой.

– Иди отсюда! – закричала я, указывая на дверь. – Выйди из моей комнаты! Тебе запрещено сюда входить!