Я даже не моргала, пытаясь осознать это слезное и пьяное сообщение Виктории. Я даже не опустила телефон. Я просто глядела, ничего не видя, на Кена, который внимательно рассматривал ковер.

– Джейсон? – спросил он.

Мой подбородок приподнялся и упал вниз. Медленно. Механически.

– Да…

Я снова кивнула. Кажется.

Я так и продолжала смотреть в ту точку, где стоял Кен, даже после того как он вошел в кухню. После того, как он остановился в двух метрах от меня, ничего не сказав. После того, как я всем нутром осознала это расстояние между нами.

«Два метра».

Я снова оказалась за пределами пузыря.

На следующий день мы с Кеном возвращались из Флориды в полном молчании.

Но мой мозг нисколько не молчал.

«Я же только прошлым вечером с ним говорила».

«Я знала, что он пьян. Мы еще шутили, что Кен мог бы быть его водителем. Блин, мы об этом шутили».

«Я даже не увиделась с ним на прошлой неделе».

«Я о нем даже не думала».

«Господи, с тех пор, как мы с Кеном стали встречаться, я была таким хреновым другом».

«Я должна была как-то вмешаться. Но я не стала. Ни хрена я не сделала, а теперь его больше нет».

Я покосилась в сторону Кена, его лицо расплывалось за стоящими у меня в глазах слезами. С тех пор, как мы узнали про Джейсона, Кен не прикасался ко мне. Мне так хотелось свернуться у него на коленях, чтобы он утешал меня, пока я плачу, но было ясно, что мы с моими гадкими чувствами – нежеланные гости в его стерильном мирке.

«Джейсон бы обнял меня, – думала я, чувствуя, как горькие слезы жгут мне глаза. Я вспомнила, как он хватал меня на руки и кружил в воздухе. – Джейсон всегда был рад меня видеть. Знал ли он, что я тоже рада видеть его? Знал ли, как я буду скучать по его объятиям?»

Апельсиновые рощи перед моими глазами сменялись широкими пастбищами. Маленькие городки перемежались большими торговыми центрами. А когда солнце стало садиться, на горизонте появились небоскребы Атланты. За пределами машины столько всего происходило.

Но единственное, что происходило в нашей машине, это только рост моей боли в тщетном ожидании, что Кен как-то утешит меня. Заметит мое горе. Сделает, блин, хоть что-нибудь.

Когда мы в полной темноте подъехали к дому моих родителей, я была готова взорваться. Затаив дыхание, Кен повернулся ко мне, возможно, ожидая, что я устрою сцену, или разревусь, или еще как-то отравлю его своими мерзкими чувствами, поэтому я ничего такого делать не стала. Я оставила свои чувства при себе. Единственное, что я показала Кену, – так это средний палец в своем воображении перед тем, как захлопнуть дверцу машины и побежать в дом.

Когда мои зревшие целые сутки всхлипывания наполнили нашу прихожую, мама выбежала ко мне.

– Детка, что случилось?

Я уткнулась лицом ей в плечо, намочив слезами ее длинные рыжие волосы.

– Джейсон погиб… автокатастрофа…

– Ой, детка, – ахнула она, гладя жесткой рукой мою костлявую спину. – Мне так жаль. Какой ужас. Какой жуткий кошмар. – Покачав головой, она крепче прижала меня к себе. – Он так тебя любил.

Может, я и сидела рядом со своим бойфрендом в похоронном доме «Айви&Сын», но Кен, казалось, был где-то далеко от меня; с тем же успехом он мог быть на другой планете. С этого дня сочетание его черной рубашки с черным галстуком утратит для меня всю свою привлекательность. Это станет лишь напоминанием о том дне, когда он отказался утешить меня, а я сидела в полуметре от него и еле сдерживала слезы.

«Он так тебя любил».

Моя мама видела Джейсона всего-то раз или два, но для нее этого было достаточно, чтобы увидеть то, к чему я была слепа. У Джейсона были ко мне чувства. А я провела последние несколько месяцев в погоне за тем, кто не способен испытывать хоть какие-то чувства.

Чем дольше я там сидела, слушая, как семья и друзья Джейсона изливают свое горе, тем больше злилась. На Джейсона – за то, что он причинил нам столько боли своим уходом. На себя – за то, что не пыталась помочь ему. Но в основном на Кена – за то, что он не обхватит меня своей чертовой рукой. За то, что не любит меня так, как любил Джейсон. За то, что не поднимал меня в воздух и не кружил просто потому, что рад меня видеть.

Едва поминальная служба закончилась, я выбежала оттуда. В черных шпильках, надетых второй раз за неделю, я промчалась, цокая каблуками, по проходу, зажимая в кулаке подол своего короткого черного платья. Мои сожженные солнцем ноги умоляли меня идти помедленнее, но я не могла. И не смогу, пока наконец не останусь одна и не сумею выплакать все это дерьмо.

– Биби, – окликнул меня откуда-то из центра часовни знакомый низкий голос.