— В чем это проявляется? — хмурится доктор.
— Он ведет себя противоречиво.
— Впадает из крайности в крайность? — уточняет обеспокоенно.
— Да. У него слишком резко меняется настроение. Это… пугает меня, — признаюсь, поколебавшись.
— Естественная реакция.
— Не всегда ясно, что с этим делать.
— Лукавить и скрывать не стану, строить отношения с человеком, имеющим расшатанную психику, крайне непросто.
— Сейчас эта ситуация с Савелием. Я чувствую ответственность…
— Час от часу не легче, но вы поймите, далеко не все зависит от нас.
— Не уверена в том, что смогу справиться, — вырывается из меня прежде, чем я успеваю это обдумать.
Покровский опускает взгляд. Смотрит на пуговицу, зажатую меж моих дрожащих пальцев. На нервной почве я все-таки открутила ее и оторвала от куртки.
— Порой Ян так жесток: отталкивает от себя и может глубоко обидеть…
— Что случалось, наверное, не раз, — пристально глядя мне в глаза, размышляет вслух. — Вы сами-то хорошо себя чувствуете?
Какая проницательность!
— Нормально, — спешу с ответом. Не хватало еще того, чтобы меня здесь закрыли.
— Что ж… — потирает подбородок. — Между нами говоря, помните об одном, никто не вправе вынуждать вас делать то, чего вы не хотите. Крайне важно ощущать в себе силы и ресурсы. Иначе… вместо одного больного на выходе мы получим двоих. Такое на практике — не редкий случай.
У него звонит стационарный телефон, от резкого звука которого, я вздрагиваю. Что, опять же, не укрывается от его внимательного, чуткого взгляда.
— Да, Валерий Петрович, слушаю, — открывает толстый блокнот с потрепанными страницами. — Девин? Это который с биполяркой[26]? Снова разбил лицо о дерево во время прогулки? А, понял. Хорошо. Давай приму, у меня как раз окошко сейчас, — одной рукой придерживает трубку, второй наливает из графина воду в стакан, а затем ставит его передо мной. — Давай, дорогой. Договорились. Веди.
Пить хочется страшно, но со времен того происшествия в кафе остался неприятный осадок, потому от предложенного стакана отказываюсь.
— Я пойду, — встаю, как только он кладет трубку.
— Вас проводить?
— Нет, я сама, — дергано перекладываю куртку из левой руки в правую. — До свидания.
— До свидания, Дарин.
У двери притормаживаю. Шумно вздохнув, стискиваю холодный металл ручки и оборачиваюсь.
— Можно совет?
— Конечно, — с готовностью отзывается он.
— Есть еще кое-что. Ян отдал мне свой дневник, но я, как самый последний трус, боюсь его читать.
— Не знал о его существовании, — искренне удивляется Максим Леонидович.
— Что делать? Вернуть, не притронувшись? — выпаливаю на одном дыхании.
— А если это его способ показать вам нечто значимое? — вскидывает бровь. — Как вариант, можете отдать его мне. Мое любопытство, увы, превалирует над чувством такта.
Дверь распахивается, едва не стукнув меня по затылку.
Замираю на пару секунд. Поздоровавшись с вошедшими санитарами, ускользаю в коридор, который преодолеваю за рекордное время. Впрочем как и лестницу.
Перед глазами все еще стоит жутковатая картина. Мужчина. Лицо в крови. То самое, разбитое о дерево, видимо.
Почти бегу по ступенькам. Настолько не терпится поскорее оказаться вне больницы. Все на меня давит. Цвет стен, запах хлорки. Еще и колонну пациентов встречаю, уж не знаю, куда их ведут.
В этот раз стараюсь ни на кого не смотреть. Звуки попросту пытаюсь игнорировать.
Вдохнуть спасительный кислород полной грудью получается только на улице. И только оказавшись за забором.
Сажусь в первый попавшийся автобус и, прислонившись лбом к запотевшему стеклу, думаю о том, что услышала во время беседы с Покровским.
Доезжаю до знакомой кофейни. Там занимаю столик в самом углу. Заказываю капучино и, терзаемая сомнениями, все-таки достаю дневник Яна, который предусмотрительно взяла с собой, ведь оставить его в общежитии — идея заведомо абсурдная.
Открываю первую страницу и на пару часов выпадаю из жизни. Первый час читаю. Второй — перевариваю.
Сообщение пишу ему не сразу. Уже из общежития. Руки трясутся. Слезы застилают глаза. Покрутив в руке ключи, кладу их в боковой карман сумки.
«В 8 на старом месте в парке».
Отправляю и закусываю до боли губу.