— Черные простыни, бледная кожа

Мы с этой девочкой так не похожи

Грела костром зимнюю стужу

Я ей зачем-то тогда был нужен

Дикий, пустой, сплошные изъяны,

Шрамы снаружи и внутри шрамы,

Мертвый в душе, сердцем калека,

Только лишь с ней был живым человеком.

Потрясенно моргаю. Если я правильно понимаю, то…

— Расскажи мне еще что-нибудь, Ян, я хочу послушать, — бесшумно глотаю слезы и ласково перебираю пальцами мягкие завитушки. — Пожалуйста… Давай.

На мои уговоры поддается не сразу. Но все же…

— Двое и ночь. Питера крыша…

Стук ее сердца отчаянный слышу

Падает снег, ложится на плечи,

Жаль этот вечер с тобою не вечен.

Трепет ресниц, и в глазах небо

Память рисует, где бы я не был…

Резко прерывается. Подозрительно долго молчит.

— Ян… — рискую потревожить.

— Арсеньева, ты… здесь, — выдыхает с облегчением и вслепую трогает мое лицо.

Проснулся, видимо.

Неожиданно и так жаль!

— Ты плачешь?

— Ннет, — отзываюсь задушенно.

— В чем дело? — спрашивает обеспокоенно.

— Все нормально, — стараюсь придать голосу безмятежность, но, учитывая мое пограничное состояние, выходит из рук вон плохо.

— Хочешь уйти?

Как же от этой фразы веет холодом!

— Я не знаю, — признаюсь абсолютно искренне.

Так больно мне внутри… Словно разорвалась граната.

— Ты мне нужна. Останься, — горячий шепот в самые губы. — Не трону. Обещаю. Слышишь… — его объятия вопреки словам становятся крепче.

Киваю.

В полутьме находим глаза друг друга. Так и лежим, боясь лишний раз шелохнуться… Кажется, что если совершим одно неверное движение, разобьемся окончательно вдребезги.

Не собрать. Не склеить.

Раскаленная тишина томит и бьет по нервам. Дышать все тяжелее. Кожа горит, а тело на его близость мелкой дрожью отзывается.

— Нет. Не могу, — издает вымученный вздох и подается вперед.

Замираю, когда прижимается к моим губам своими. Коротко. Осторожно. Целомудренно, но так отчаянно!

Легким не хватает воздуха. В солнечном сплетении разгорается нечто щемящее и разрушительное.

Печет. Саднит. Ноет.

Нехотя отстраняется. Перехватывает мою руку, опускает на свою шею, а затем ведет вниз по рельефу плеча к груди…

Теперь я физически могу ощутить, как сильно бьется за ребрами его сердце. Грохочет на разрыв, качает вскипевшую кровь на износ. Подобно моему собственному.

— Ян…

Снова преодолевает жалкие сантиметры, разделяющие нас.

Он вздрагивает и, надсадно дыша, сгребает мои волосы на затылке в кулак.

Рваный нецензурный шепот. Короткие касания. Такие невинные, но столько в них всего… Раздирающей в клочья острой тоски. Стремительно разгорающейся страсти. Болезненной обоюдной потребности.

Вдох-выдох.

Спичка — бензин.

Оголенные провода.

Вот-вот вспыхнет.

Замкнет.

— Один поцелуй, Арсеньева… — не то требует, не то предупреждает.

И все…

На этот раз ничего общего с целомудрием.

Притянув к себе, горячо и настойчиво врывается в мой рот. Чувственно и жадно терзает своими губами мои. Подавляет. Дарит знакомое удовольствие. Призывает сдаться ему на милость. Подчиниться.

Не могу не ответить. Пусть буду слабой и безвольной.

Я так сильно скучала… Слишком часто вспоминала то, что было между нами когда-то. То взрослое, порочное. Случившееся так рано и так не вовремя.

Подминает под себя, сжимает мое лицо ладонями. Целует. Одержимо. Умело. До слез…

Переполняющие меня чувства распирают изнутри грудную клетку. Ломают ребра. Разрывают бедное сердце. Ему итак досталось, но все мало…

Поворот головы влево. Глоток кислорода.

Оставляет неконтролируемый страстный засос на шее, и я слышу свой постыдный непроизвольно-громкий вздох будто со стороны.

Тут же нежно ласкает пострадавшую кожу, словно извиняясь за причиненную грубость.

Хватаемся друг за друга, как хватается утопающий за брошенный спасательный круг.

Вот только что будет дальше?

Утонешь? Выплывешь? Спасется кто-то один?