— А потом? — голос Арсеньевой дрожит.

— Это происходило почти каждый год. Иногда мы закрывали Яна дома. Иногда отправляли к деду в Петербург. Либо уезжали вместе с ним из страны. Однако с тех пор, как ему исполнилось пятнадцать… ничего уже не могли поделать. Он уходил. Когда считал нужным.

— И вы считаете подобное нормальным?

— Мы пытались помочь Яну преодолеть психологическую травму… — оправдывается мать. — Водили его по врачам. Да и сами посещали специалистов.

На хрена она об этом говорит?

Начинаю злиться. Арсеньевой вовсе необязательно знать подробности.

— Врачи… — неодобрительно выдыхает девчонка. — Может, не они были ему нужны? Может, Яну в тот непростой период просто хотелось чувствовать поддержку своей семьи?

Ее слова подобно стекловате заполняют грудину.

— Он хотел, чтобы мы оставили его в покое, — заводится отец.

— И вы оставили. Оставили его самостоятельно переживать смерть сестры.

— Каждый из нас… справлялся как мог, — цедит он сквозь зубы.

— Очень жаль, дядь Игорь, что вы делали это по одиночке.

Дядя Игорь.

Меня прям бомбит. И то, что он терпит от нее подобные высказывания, по меньшей мере, удивляет.

— Да, родители из нас вышли дерьмовые, но осуждать со стороны все мастера.

— Я не осуждаю.

— Думаешь, легко было с ним? Он рос жестоким и совершенно неуправляемым. Такое временами выдавал! Сколько раз я отмазывал его, не сосчитать!

— Скажите… Почему вы скрыли во время заседания суда правду о Леше?

Откуда она знает? Малой раскололся?

— Потому что мотивы, как мужчина, одобряю. Он же явно перед тобой вину искупить хотел.

— Игорь… Я не очень понимаю. О чем речь? — мать явно в замешательстве, но он на нее не реагирует.

— Будь благодарна за то, что брат остался на свободе и не мели об этом языком.

— Я благодарна. Только этот год Ян мог провести с Савелием, а не в стенах больницы, — произносит расстроенно.

— Это вряд ли. Так себе картина вырисовывается. Брат и бывший парень. Предварительный сговор. Месть… Повезло, что Каримов был в угаре и ни хрена не помнил.

— Игорь…

— Марьян, не сейчас, — отрезает раздраженно.

Молчат. Минута. Две. Три…

— Если Савелий… к нам не вернется… мы все должны будем поддержать Яна, — нарушает звенящую тишину решительно-уверенный голос Арсеньевой.

Внутри что-то резко обрывается.

Если Савелий к нам не вернется… Твою мать. Твою мать…

Отшатнувшись, возвращаюсь в гостиную. Зарываюсь пальцами в волосы. Тяну их. На огонь смотрю. Дышать нечем. Легкие как будто сажей по самый верх забиты.

Иду к двери, сдергиваю с вешалки куртку, обуваюсь и выхожу из дома. Прислоняюсь к кирпичной стене и невидящим взглядом наблюдаю за падающим снегом. Он бесшумно ложится на землю слепяще белым покрывалом.

Черт. Как же больно…

Я вообще не понимаю, как принять это. На этот раз действительно… все? Моего Чудика не станет? Совсем? И что будет дальше? Да я ведь только им и живу все эти годы. Ради него где-то стараюсь быть лучше, чем есть. Рядом с ним гниль свою усердно поглубже закапываю. Прячу. А теперь что? Есть ли вообще хоть какой-то смысл моего жалкого существования?

Оседаю на ступеньки. Удрученно роняю лицо в ладони. Прокручиваю в голове нашу с Савкой последнюю встречу. Вспоминаю его внимательный, такой осознанно-взрослый взгляд. И то, как отчаянно он прижимался ко мне.

«Люблююю».

«Что еще за приступ нежности?»

«Ну, так…»

Горит под ребрами адски. Веки жжет.

«Я выыырасту и буду врачом. Всех нас вылечу».

«Почитать тебе? Давааай. Ложись».

«Вот бы вееелик как в цирке».

«Хочу твои кууучери».

«Моооре нарисуй. Посмотрим его, да?»

«Мы с тобой навсегда?»

Раскачиваюсь и, стиснув челюсти до хруста, пытаюсь не заскулить.

Несправедливо. Неправильно. Не так все должно быть…

За спиной хлопает входная дверь.

Плевать.

— Ян, ты слышал, да? — обеспокоенно спрашивает мать, нависая надо мной.

— А что? Не собирались говорить? — не поднимая головы, интересуюсь зло.

— Сынок…

— Оставь меня, — убираю от себя ее руки.

— Сынок, вернись в дом. Ты ведь болеешь.

— Уйди!

Вздумала играть в заботу? Кому оно сейчас надо?