— Я действительно схожу с ума. — проговорил он. И снова спрятался в ладонях от жуткой реальности, виной которой стал он сам.

Роз изумленно замерла, увидев, как задрожали плечи Фонтейна. Безжалостный насильник, чуть не убивший ее, рыдал. От стыда ли? Или от жалости к себе любимому? Этого Розмари знать не могла и не хотела. Если бы умереть сейчас….

Она закрыла глаза, всей душой призывая смерть, как единственное спасение, но ее никто не услышал. Зато услышала она, как заговорил Фонтейн. Он не оправдывался и не просил прощения. Не посыпал голову пеплом, не рвал волосы и не падал перед ней на колени. Он, вообще, на нее не смотрел.

Это была исповедь. Длиной в жизнь. С самого детства и по сей день. История одиночества, борьбы с собой, взлетов и падений, история больной любви и лютой ненависти. История мальчика, убившего свою мать. Разве можно сохранить разум, веру в любовь, совершив подобное? Какими бы не были причины….

Каждый из нас носит в душе свой ад. И ад в душе Даниэля не был вымышленным. Настоящая огненная бездна, в которой он не переставал гореть ни одного дня своей жизни. И ненависть, которой он пылал, была направлена на одного человека — на самого себя. А когда ее размеры становились несоизмеримыми, он терял контроль, причиняя боль другим, наказывая себя еще больше.

У Розмари не было сил пошевелиться, и, ей пришлось выслушать до конца его кошмарное повествование. Она не имела отношения к его страданиям и личным трагедиям, и ей было глубоко наплевать на долгую душещипательную исповедь Фонтейна. Пусть другие спасают его. Ей хватает собственных проблем.

Роз хотела одного — отмыться, одеться и навсегда уйти из этого дома, стереть из памяти все, что связывало ее с Даниэлем. Оставить здесь боль и пережитое унижение, чтобы никогда не вспомнить.

Только хотеть и делать не всегда совмещаются. И возможности, границы терпения, даже самого сильного человека далеко не безграничны. Частичка души Розмари умерла в спальне Даниэля. Она четко осознала, что уязвима и беззащитна, как и многие другие. Ты — ничто, когда рядом нет человека, способного защитить, помочь, окружить заботой. И как ни прячься, все равно случится момент, когда ты не сможешь отразить удар.

Если бы рядом был Эш… — мелькнула запоздалая мысль. Его забота, тревога, внимание и мудрость. Она потерялась в этом чужом мире, ее сердце больше не билось так, как раньше. Талант померк, как и желание жить и творить. Розмари сама разорвала нить их невидимой, но осязаемой связи, и теперь раны кровоточили…. Одна надежда согревала душу и придавала смысл пустоте внутри нее, оправдывала боль. Надежда на то, что там вдали, он по-настоящему счастлив.

Манхеттен. 2012 год

— Ммм, малиновый пирог! Ты просто чудо! И когда все успеваешь? — с восхищением глядя на жену, сказал Эштон Харт. Он сел за стол, потрепав по темным кудряшкам дочурку, которая с аппетитом уплетала кашу.

— Я купила его в кондитерской на Тайм-Сквер. Так что ты преувеличиваешь мои заслуги. — скромно улыбнулась Лейла.

— Ничего я не преувеличиваю. Наша мама умница, правда, Елена? — Эш подмигнул дочери.

— Ты же знаешь, как я не люблю, когда ты называешь меня «наша мама». Я мама Елены, а не твоя. — раздраженно отозвалась Лейла.

Улыбка в глазах Харта потухла. Он смотрел на жену с недоумением и тревогой.

— Ты чем-то расстроена? — сухо спросил он, отрезая кусок ароматного пирога.

— Да. — быстро ответила она, проведя рукой по темным волосам.

Теперь, когда в моде снова были брюнетки, работодатели Лейлы посоветовали ей вернуть природный цвет волос. Она была не в восторге от этой идеи, но и ослушаться не могла.

— Дункан звонил сегодня.

— И? — Эштон напряженно посмотрел в выразительные темные глаза жены.

— Он вызывает меня в Милан. На неделю моды. Его друг, известный дизайнер, хочет, чтобы я была ведущей моделью на показе.

— Ты же не манекенщица. — сухо напомнил Харт.

— А кого это волнует? Мое лицо в тренде. Каблуки повыше и вперед. Черт, Эш, мне самой не хочется ехать. — Лейла порывисто вскочила из-за стола.

Маленькая Елена вздрогнула, испуганно взглянув на мамочку.

— Да, недолго длился декретный отпуск. — мрачно констатировал Эштон. — Если он, вообще, был. Елене было всего полтора месяца, когда ты согласилась сниматься в гребаной рекламе шампуней и с тех пор ты постоянно мотаешься со своим Дунканом по разным странам. И у него всегда “дело жизни и смерти”. Можно подумать, других моделей нет.

— Таких, как я — нет. — не без бахвальства ответила Лейла.

Эш замер с открытым ртом. Подумать только — она еще и гордится.