Но Рэнделл придерживается немного иной теории. Он играет на чужих грехах, и я всегда хотел понять, как ему удается балансировать на грани между полным безумием и гениальностью. Мне казалось, что он знает лекарство, способное помочь мне сокрыть червоточину, которая разрасталась в моей душе с невероятной скоростью. Я ненавидел его и считал своим учителем. Но я также осознавал, насколько сильно мы похожи внутри, в том самом пробудившемся гене древних предков, для которых не существовало законов и социальных норм. Они убивали за еду, за женщин, за новые территории, убивали в ритуальных целях или даже поедали друг друга для овладения силой соперника. Быть не такими, как все – не значит быть бракованными, ненормальными или больными. И я, и Рэнделл отрицаем запреты, но притворяемся цивилизованными людьми, чтобы толпа не распяла нас, не навесила клеймо психопатов и сумасшедших, не упрятала в тюрьму или клинку для дешевнобольных.

Наши души не больны. И никогда не были. Мы видим источник зла и принимаем его, как данность. Так произошло со мной, после убийства Корнелии. Я перестал испытывать раскаяние и осознал, что в моих действиях есть определенная логика и справедливость. Я боялся только одного, что Перриш поймет, почувствует, что именно я убил его мать. Я наделял его сверхъестественными чертами, но он оказался обычным человеком, таким же, как я. Перриш и сам верил в свои особые способности, хотя каждый раз неистово отрицал, когда об этом упоминалось напрямую. Или ему просто нравилась эта роль больше, чем другие, и он слишком сросся с ней, что перестал видеть разницу, и отличать реальность и вымысел.

В чем состояла главная цель нашего противостояния? А может и не было никакой цели, как и самого противостояния? Я просто хотел, чтобы Перриш увидел во мне равного, разгадал меня, прочитал так, как делал это с другими. Мне казалось, что если он поймет, увидит, кто я, то вместе мы сможем понять причину и найдем лекарство.

Но Рэнделл предпочитал играть с людьми, а не спасать их.

Разговоры о спасении для такого, как я, могут показаться циничными, но принимать зло внутри себя и любить его – это кардинально разные понятия. Я никогда не гордился своими преступлениями. Находил им оправдания – да, но в то же время, если бы мне предложили стереть память и начать с того момента, когда Корнелия сказала мне «оплачь и забудь», я бы с радостью пошел на это. Я бы забыл и никогда не стал искать своего отца.

Но в реальности чудес не бывает, как и вторых шансов. Однако, надежда на спасение неискоренима в душе каждого человека, так же, как и инстинкт выживания. И в Рэнделле Перрише я видел своего рода мессию, но все оказалось куда банальнее, и он заставил меня понять его настоящие мотивы, когда я объектом моего очередного задания стала Алисия Лестер. Девушка, которую я когда-то спас от собственного отца, вытащил из огня, дал шанс на жизнь. Она стала невольным свидетелем моего нового рождения. И я увидел в ней ту самую надежду на избавление и шанс все начать сначала, забыть о прошлом, и войти в будущее очищенным, рядом с ней. Никогда не пытайтесь разглядеть в женщине ангела. Она может казаться вам единственной и неповторимой, она может говорить вам, что любит и обожает вас, но стоит повернуться спиной, или появиться на горизонте другому, более успешного самцу, как она без зазрения совести спишет вас со счетов.

Но после всего, что произошло пять лет назад, я не винил Лису, и упорно искал ей оправдания. Я считал, что Рэнделл подвел нас к краю, к черте. Он убил нас. Обоих. Одним выстрелом.

Убийство не всегда влечет за собой физическое устранение. И если в моем списке было четыре человека, то Перриш убил сотни. И, я уверен, раскаяние – это то чувство, которое никогда не было ему знакомо. Его теория допускает вычеркивание людей, и он продолжает идти дальше, словно их никогда не было.

Почему же я не убил его?

Я часто задавал себе этот вопрос и не находил ответа. Я наблюдал за тем, как он ловко меняет маски и учился у него. Я учился у него удерживать стены реальности, не позволяя безумию взять вверх. И это проявлялось не только внешне. Даже мысленно я разделил себя на двух разных Итанов, научился не думать и не сожалеть о содеянном, убеждая себя, что ничего этого не было. Мой театр находился в центре моей головы. Я построил клетку, внутри которой заковал себя в цепи, и освобождался, когда того требовали обстоятельства. Каждое мое преступление имело определенную цель и мотив. Никакого оккультизма и одержимости. Тринадцать ножевых ранений в случае с Корнелией – это всего лишь попытка пустить следствие по ложному следу, создав версию ритуального убийства. Я в тот момент не думал, что заподозрить могут Рэнделла, но, однако, в случае с Линди использовал обстоятельства предыдущего уголовного дела уже намеренно. Я знал, что Перриша не продержат долго, но сама мысль о том, что он окажется в замкнутом пространстве тюремной камеры, где один на один столкнется со своими фобиями – доставляла мне несказанное удовольствие. И оно было в разы сильнее, чем то, которое я испытал, убивая Линди. И Рэнделл Перриш – создатель собственного театра абсурда, с дотошностью продумывающий свои ходы, непревзойденный манипулятор с его филигранным знанием душ, с развитой интуицией и невероятным чутьем, снова решил, что за убийством стоит Гарольд Бэлл.