— Ты собираешься их убить? — наконец спросил Джек, внимательно глядя мне в глаза.
— Да, — не колеблясь, ответил я. — Но не сразу. Хочу сначала немного с ними поиграть.
— Как? — уточнил он.
— Если ты со мной, то можешь выбрать любой способ, Джек.
— Разумеется, я с тобой, Жан, — бескомпромиссно отозвался друг, и меня затопило облегчением.
Не сказав друг другу больше ни слова, мы одновременно посмотрели на пылающий дом, столб черного дыма, поднимающийся в светлеющее небо, и горстку любопытных зевак. Вряд ли кто-то из них по-настоящему сожалел о случившемся пожаре. Мюрреи с их бесчинствами опостылели всем без исключения. Я не сомневался, что их гибель облегчит жизнь многим людям. Мы с Джеком поступили правильно и справедливо.
Эйфория и возбуждение кипели в венах, я полной грудью вдыхал доносящийся запах гари и блаженно улыбался, чувствуя себя господином этого сраного мира.
На следующий день я пришел в охотничий домик в приподнятом настроении, намереваясь обсудить с другом наши новые планы, но мои фантазии разбились о жестокую реальность. Джек опять пропал…
Поначалу я не паниковал, так как подобное случалось не единожды. После внезапного исчезновения Джек всегда возвращался — изможденный, худой, со следами побоев, которые он тщательно скрывал даже от меня. Мы никогда не обсуждали причины длительного отсутствия и синяки. Я и без этого знал, что его старик лютует не меньше, чем мой.
Нам обоим не повезло с семьей. Что ж, так бывает, но я как-то выискивал способ выбираться, даже если находился под домашним арестом. Если отец засекал мои отлучки, мне влетало так, что я неделями не мог подняться с кровати. Но видимо, у Джека ситуация была в разы сложнее, раз он отсутствовал месяцами. Я честно пытался проявлять терпение, но злость и гнев при этом никуда не девались и росли в геометрической прогрессии.
Я отчетливо понимал, что так продолжаться не может, и нам придется что-то решать. Вместе. И даже отложил план с девчонками в дальний ящик. Безусловно, благополучие и здоровье Джека были для меня важнее любой из наших игр. Я был готов пожертвовать ради него собственной жизнью, а он, не задумываясь, сделал бы то же самое ради меня.»
Кэйт закрыла и отложила рукопись на край стола. Как она и предполагала, читательский уголок оказался весьма удобным для времяпровождения с книгой. В принципе, ничего удивительного — именно для этого он и предназначен.
Сделав глоток остывшего кофе, девушка покосилась на настенные часы. Время давно перешагнуло за полночь, но сна не было ни в одном глазу. Кэтрин решила во что бы то ни стало «добить» до утра первоисточник «Инстинкта», но то и дело прерывалась, чтобы записать в заметки возникающие умозаключения и стихийные мысли.
Отталкиваясь от утверждения Тёрнера, что в своей книге Миллер был максимально откровенен и вплел в сюжет множество личных переживаний, Кэйт воспринимала текст совершенно иначе. В каждом абзаце ей чудились намеки и завуалированные детали, на которые она раньше не обращала ни малейшего внимания.
Например, Джек и его регулярно повторяющиеся исчезновения. Жан приводил отлучкам друга весьма размытые и неточные объяснения, но для Кэйт они выглядели надуманными и притянутыми за уши. Достаточно было обменяться телефонами и адресами, чтобы не теряться месяцами в догадках, где пропадает Джек.
Так же Кэйт настораживала откровенная одержимость Жана другом и желанием удержать его интерес. Периодически возникало впечатление, что многие преступления Жан совершал исключительно ради Джека — чтобы угодить ему и укрепить нездоровую связь.
Большинство действий Жана, от лица которого велось повествование, буквально кричали об одиночестве и ненависти ко всему миру. Отсюда возникала уверенность, что в Джеке он видел единственного соратника и напарника для своих садистских игр, целиком и полностью понимал понимающего его.
На протяжении всего сюжета Жан подробно и без каких-либо угрызений совести рассказывает, как они с Джеком, руководствуясь исключительно благими намерениями, наводят порядок на улицах близлежащих деревень и поселков. Жан так и пишет: Мы зачищали улицы от грязи, и я не видел ничего плохого в том, что нам это нравилось.
Кэйт не сомневалась, что он не лукавил, не снимал с себя ответственность и не искал оправданий. Именно так Жан и обосновывал свое право на убийство. Криминалисты называли такой тип серийников «идейными», то есть совершающими преступления во имя вымышленной идеи. Но даже здесь имелось разногласие, прослеживающееся в словах «нам это нравилось». Значит, Жан осознавал, что убивал ради удовольствия. А это уже было свойственно убийцам «гедонистам[4]».