Я торопливо задираю рукав халата. На запястье темнеет багровая полоса ссадин, проступают синяки. Та же картина на втором. Дальше смотреть не решаюсь. Одернув рукава, прячу лицо в ладонях.

Тишина вокруг обретает зловещее звучание. Перед глазами вспыхивают хаотичные образы, перемешиваясь в диком хороводе. Я сдавленно всхлипываю, сжимаясь в комок. Паника нарастает, грозя захлестнуть с головой. Холодеют кончики пальцев. Сердце стучит где-то в горле, отзываясь тупой пульсацией в висках и затылке.

— Я вколол тебе сильное обезболивающее. Через несколько часов повторю, — раздаётся рядом тихий голос. — Раньше нельзя. Прости.

Сердце с размаху разбивается о грудную клетку. Внутри что-то тоскливо рвется, жжется, горит… Я вздрагиваю и отнимаю руки от лица.

Словно материализовавшись из воздуха, Саша стоит прямо передо мной. Буквально в шаге от кровати. С ног до головы облачен в черное, как и полагается демону, вырвавшемуся из Преисподней. Руки спрятаны в карманы брюк. Тяжелый цепкий взгляд устремлен прямо на меня, линия челюсти напряжена, в прищуренных глазах все тот же непроглядный мрак, выбивающий весь воздух из моих легких.

— Мне не больно, — охрипшим до неузнаваемости голосом шепчу я, делая вожделенной глоток кислорода.

Это правда. Я почти не чувствую своего тела, эмоции и реакции заторможены, но мозг работает на полную мощь. Меня терзает и душит осознание того, что чудовищная боль, которую мне причинили, забрала с собой и часть меня, оставив пустую безжизненную оболочку.

Я, как рожденный в муках младенец, потерянно озираюсь вокруг, пытаясь понять, как выжить в этой новой безжалостной реальности, где из каждого темного угла на меня свирепо скалят зубы призраки прошлого. Моего… нашего.

Грудную клетку сдавливает тяжёлое, сводящее судорогой ожидание продолжения кошмара, но то, что мы сделали, не было страшным сном. Мы лжецы и притворщики — оба, но он — больше, потому что знал, всегда знал и целенаправленно держал меня в неведении.

Почему?

Из милосердия, жалости, страха?

Что изменилось теперь?

Мысли хаотично мечутся в голове, складываясь в уродливые пазлы. Общей картины пока нет, но и того, что я сумела сопоставить, достаточно для того, чтобы содрогнуться и ужаснуться.

— Как тебе удалось? — сипло спрашиваю я, глядя в непроницаемые черные глаза.

Александр в недоумении сводит брови, пристально всматриваясь в мое лицо. Кажется, он не ожидал подобного вопроса.

Еще бы… Саша наверняка думал, что в первую очередь я потребую объяснений его садистским наклонностям, которые он продемонстрировал мне с таким удовольствием и полной самоотдачей, но слегка не просчитал эффект от примененной шоковой терапии.

— Заблокировать мои воспоминания, — не отводя взгляда, поясняю я.

Удивляюсь тому, что могу держать спину прямо под прицелом его проницательных глаз. Я не шарахаюсь в сторону, когда он берет стул и, поставив рядом с постелью, усаживается напротив. Не зажимаюсь, не трясусь и не рыдаю в истерике, когда наклоняется вперед, опуская локти на свои колени.

От мужа по-прежнему исходит давящая разрушительная энергия, но я, как ни странно, больше не чувствую угрозы с его стороны. Он накормил своих чертей и в данный момент не представляет для меня опасности. Не знаю, почему я в этом так уверена. Просто знаю и все.

— Иногда сны бывают очень реальными, но самые страшные лучше забывать, как только открываешь глаза, — слово в слово цитирую его же фразу, сказанную семилетней девочке почти двадцать лет назад. — Так проще жить, — тихо добавляю я, внимательно наблюдая за его реакцией. — Ты ошибся, Саш. Не проще. Ничуть не проще, — добиваю на одном дыхании.

Он молчит, бесконечно долго гипнотизируя своим взглядом.

Сдвинувшись к краю кровати, я опускаю голые ступни на прохладный пол. Полы халата расходятся, выставляя напоказ припухшие бордовые ссадины на моих щиколотках и не только их. Укусы и синяки темными пятнами расползаются по всей поверхности ног и наверняка выше, но демонстрировать все его художества я не намерена.

Он и так прекрасно видел последствия выгула его сорвавшегося с поводка зверя, пока одевал меня и обрабатывал мои раны. Не думаю, что Саша доверил бы это кому-то другому. Он привык сам заботиться обо мне. И ломать тоже… привык сам.

Муж неприязненно морщится, изучая собственные отметины на моем теле. На секунду отводит взгляд, а затем снова смотрит в глаза. Прицельно, прямо, не моргая. Черная мгла в широких зрачках становится гуще, но не пугает. В черных глубинах дрожит что-то еще. Неуловимое, сложное, предательски похожее на отчаянье, но не имеющее ничего общего с раскаянием или сожалением.

— Не нравится? — с ядовитой усмешкой бросаю я, плотно запахивая халат.

— Нет, Ева, — качнув головой, он наконец нарушает свое затянувшееся молчание. — Хочешь это обсудить?