Проходит целая вечность до того, как, сжав мое бедро с такой силой, что хрустнули кости, Саша вдруг замирает, а затем, содрогнувшись, наконец кончает. Беззвучно, долго и мощно. Да, оказывается, он это умеет, только таким вот… извращённым диким способом. Через боль. Через тотальное подчинение и жестокость. И мне уже не важно, почему он не может иначе.

Распластанная, раздавленная его телом, я отрешенно смотрю на вздымающуюся грудную клетку, на литые мышцы, по которым стекает пот, на черные узоры татуировок, задерживаясь взглядом на рваном круге, в трещины которого вбиты острые осколки.

«— Оно все еще у него», — сквозь оглушительный гул в ушах пробивается тихий голос Ильи. В замутнённой агонией памяти всплывает, как он дотронулся сжатым кулачком до своей груди. — «Здесь».

Я издаю жалобный стон, когда обрушивающаяся на меня боль разрывает сознание, как плотину. Не физическая, а гораздо глубже. Та, что годами стучалась, просачивалась, искала щель.

Линии татуировки дрожат, двоятся, расплываются, а затем внезапно приобретают четкость и объем, заставляя по-настоящему увидеть то, что всегда было перед моими глазами. Истерзанный разум сдается и отступает, распахивая ржавую дверь в самый черный день моей жизни…

— Это ваше. Я хотела вернуть…, — пролепетала Ева, с ужасом глядя на приближающуюся женщину с ярко-алыми губами и длинными светлыми волосами, рассыпавшимися по белым плечам.

Она была красивой и отвратительной, пугающей до трясучки. И ее густо подведенные черным пронзительно-голубые глаза смотрели на девочку с такой бешеной яростью, что у той от страха подкосились колени.

Ева шарахнулась назад, со всей силы приложившись затылком о косяк. В глазах потемнело, в воздухе заплясали белые пятна. Пальцы дрогнули, зеркальце выскользнуло и со звонким грохотом ударилось о ламинат, а потом покатилось, рассыпая по полу мелкие острые осколки, пока не остановилось у стройных ног в красных туфлях на высоченной шпильке.

Больше на ней не было ничего. Бесстыдная нагота пугала, и Ева отвела глаза.

— Мерзкая воровка! Да как ты посмела? — раздалось совсем близко злобное шипение.

— Я хотела вернуть, — сдавленно повторила Ева. — Прост… — договорить она не успела.

Правую сторону лица обожгла хлесткая пощечина, отозвавшись вспышкой невыносимой боли в висках. Девочка рухнула на пол, прямо в распахнутые объятия тьмы. Но они недолго качали ее своей колыбели, снова возвращая Еву в жестокую реальность.

Приподнявшись на руках, она попыталась сесть. Удалось не с первой попытки. Тело не слушалось, голова сильно кружилась, как и очертания комнаты, пропахшей приторными женскими духами и чем-то еще… тошнотворным, тяжелым.

Качнувшись вперед, Ева едва не рухнула лицом в пол, но успела вытянуть руки, смягчив падение. Взгляд замер на разбитом зеркальце. Губы задрожали от глухой обиды, закипевшей в груди.

Она поползла к нему, царапая коленки об мелкие осколки и оставляя за собой липкий кровавый след. Стиснув зубы, девочка терпела боль, чтобы не привлечь внимание страшной злой женщины в красных туфлях, которая все еще была здесь. Близко.

Пока Ева валялась в отключке, она не позвала на помощь, не пыталась привести в чувство, а вернулась к развлечению, от которого была вынуждена ненадолго отвлечься. Краем зрения Ева улавливала на кровати ее обнажённую спину и копну белокурых волос. Интуитивно она понимала — там происходит нечто отвратительное и мерзкое. И боялась вглядываться. Не могла. Инстинкт кричал: «Не смотри».

Матрас то и дело скрипел. Белые путы, натягиваясь, трещали и рвались. Кто-то хрипел, тяжело, беспомощно, сдавленно.

«Я не буду смотреть. Просто заберу свой сломанный подарок и уйду. Никто не заметит», — повторяла Ева про себя, тихо пробираясь вперед.

В ушах все еще шумело от пощечины, приглушая все внешние звуки. Туман расстилался перед глазами, пульсируя в такт сердцу. Но несчастное зеркальце она видела чётко.

Оказавшись в опасной близости от постели, Ева прижалась к полу, вытянула руку вперед и почти схватила его, но поранившись об очередной осколок, рефлекторно отдёрнула пальцы. Задержала дыхание и прикусила губы, чтобы не застонать.

— Отвали от меня, сука, — девочка услышала яростный рык, раздавшийся со стороны кровати. — Я тебя убью. Поняла? Сожму твою глотку и буду держать, пока ты не сдохнешь.

Ева замерла, затаилась. Она знала, кому принадлежит голос. Саше, старшему брату Ильи. Это он лежал, связанный на кровати, а страшная женщина сидела на нем, и это все казалось до омерзения неправильным. Ева понимала, что парень наверняка видит ее, но почему-то не сдает, перетягивая внимание на себя.

Светловолосая ведьма откинула голову назад и громко расхохоталась, как безумная злодейка из страшных сказок. А затем замахнулась и ударила его. Сильно, наотмашь. Что-то хрустнуло, булькнуло, парень захрипел, выплевывая матерное ругательство.