Роза делает шаг ближе к двери его спальни, но не делает никакого движения, чтобы открыть ее. Как будто она знает, что внутри только боль и страдания. Я преодолеваю расстояние между нами, пока не оказываюсь рядом с ней.

— И что именно моя мать рассказала тебе о нем?

— Во-первых, она сказала, что он не такой авантюрист, как вы все. Она сказала, что он предпочитает книги, лазание по деревьям и езде на велосипеде.

Я угрюмо вздохнул.

— Да, это так. Он бы тебе понравился. У него было доброе сердце, как у мамы, как и у тебя.

Она поворачивает голову в мою сторону, печаль окрашивает эти великолепные глаза, которые видели свою долю страданий.

— Но Патрик был слишком чувствительным, чтобы выжить в той жизни, которую ведем мы. Слишком хрупкий. Он чувствовал чужую боль, словно сам был ранен.

— Эмпат, ― она шепчет это слово, словно это проклятие, а в нашем мире так оно и есть. — Он мертв, не так ли?

Я киваю, мои плечи мгновенно опускаются.

— Разве я… я имею в виду, разве мы…, ― с трудом произносит она. — Имела ли моя семья какое-то отношение к его смерти?

— О, лепесток, ― шепчу я с любовью, прижимаясь к ее щеке ладонью. — Лучше оставить призраков там, где им место и где они не могут причинить тебе вреда, не так ли? Жизнь предназначена для живых. Не стоит тратить ее на мертвых. Они сейчас в мире. Можем ли мы сказать то же самое?

Ее глаза опускаются от моих, она вдруг не может смотреть мне в глаза.

— Шэй… о том, что ты сказал раньше… тогда в детской…

Я качаю головой, чтобы заглушить ее протест.

— Я имел в виду каждое слово, лепесток. Тебе не нужен ребенок, чтобы любить. Я могу любить тебя. Потому что, как бы неожиданно это ни было, я думаю, что уже люблю. Ты просто должна позволить мне. Это твой выбор.

— Тирнан может убить тебя, если узнает, что ты об этом со мной разговариваешь, ― предупреждает она, и я слышу, как в ее голосе мелькает страх.

— Пусть попробует.

Пусть только попробует.

p>

Колин

— Я уже начала думать, что спугнула тебя, ― размышляет Роза, пытаясь добиться от меня реакции, пока мы идем по музею Изабеллы Стюарт Гарднер.

Он был в моем списке мест, куда я хотела бы ее сводить, но после наших обязательных супружеских визитов в последние несколько недель я был не в том состоянии духа, чтобы куда-то ее вести. К счастью, наши встречи в квартире 9B в «Авалоне» также гарантируют, что большая часть энергии Розы полностью исчерпана, что вынуждает ее оставаться дома до конца дня, оставляя Даррена и его команду присматривать за ней.

— Так что, Колин? Я тебя напугала? ― снова спрашивает она, как раз когда мы останавливаемся перед одной картиной, изображающей полную луну в снежный зимний день.

— Меня ничего не пугает, ― вру я, делая вид, что сосредоточен на работе художника, вместо того чтобы смотреть на женщину, стоящую рядом со мной.

— Это правда? ― с любопытством спрашивает она, откидывая голову назад, чтобы посмотреть на следы шрамов на моем лице. — Ты ничего не боишься?

— Да, ― снова солгал я, отмахнулся от ее внимания и пошел к другой картине дальше по коридору.

Роза ускоряет шаг, чтобы не отстать от моих широких шагов, ее высокие каблуки громко цокают по полу.

— Ты лжешь мне. Если мы собираемся быть друзьями, мы не должны лгать друг другу, Кол.

Damnú — черт.

Как я могу сказать этой женщине, что единственное, что вселяет страх в мое сердце, — это она и то, что она заставляет меня чувствовать? Что с тех пор, как она впустила меня в свое сердце и тело, я думаю только о ней? Что нет ни одной минуты в моем дне, когда ее милое лицо не мелькнуло бы в моей голове, и что боль от того, что я не могу постоянно находиться рядом с ней, причиняет мне физическую боль?

— Колин? ― настаивает она, осторожно положив руку на мое предплечье, обжигая меня своим невинным прикосновением.

— Чего ты боишься? ― спрашиваю я, переворачивая сценарий.

Она отдергивает руку и опускает глаза от меня, чтобы посмотреть на картину перед нами. На этой картине изображена старая ветряная мельница на холме, вокруг нее красные маки.

— Все. Меня здесь все пугает, ― объясняет она, после чего вздыхает.

— Только здесь? Не дома в Мексике?

Она кивает.

— Как так?

— Я знала свое место дома. Мой отец позаботился об этом. А здесь я чувствую себя так, будто плыву по течению в огромном неизвестном океане, не зная, куда плыть, чтобы спастись. Или даже к кому.

Плыви ко мне, милая Роза, плыви ко мне.

Слова горят на кончике моего языка, но вместо того, чтобы признаться в таких запретных и глупых мыслях, я отвечаю на ее предыдущий вопрос.