Этот мужчина изучил меня настолько, что ловит каждое моё настроение и умело под него подстраивается. Когда день спокоен, мы проводим его посещая выставки, галереи и музеи, знакомимся с Чикаго и открываем его с новых сторон. Если мне грустно, он включает нам мелодраму и согревает меня в своих объятиях, целуя мои руки. Если мне нужен адреналин, мы едем погонять или же стрелять. Когда я игрива, мы наслаждаемся друг другом в танце, а после проводим вечер у него дома. В его постели, на кухне, в душе. На каждом участке, где возможно заняться сексом.

Сегодня я как раз в таком настроении, а ещё я соскучилась по нему. Мы не виделись два дня, а кажется – целую вечность. Алессио уехал в Нью-Йорк по делам, этот вечер мы полностью посвятим друг другу.

Я иду в направлении столовой, когда обращаю внимание на голоса в отцовском кабинете. Обычно он закрывает дверь, когда находится там, особенно если у него гость, но на этот раз она приоткрыта, и я могу отчётливо слышать его разговор с бабушкой.

Я никогда не подслушивала намеренно, но сейчас, услышав, как она повышает на него голос, не смогла остановить себя и не подойти поближе.

– Мы приняли её, потому что ты не дал нам выбора! И посмотри, где ты теперь, и где она!

– Не смей! – от крика отца по моей коже пробежали мурашки.

Папа из тех людей, которые имеют железную выдержку, его невозможно сломить или вывести из себя. Однако бабушке это удалось. Он зол настолько, что повысил голос на свою мать, чего никогда не бывало раньше.

–Не смей больше говорить ни слова о моей жене.

Боже, они говорят о маме. Бабушка никогда её не любила, но высказывать своё недовольство сейчас, когда её больше нет с нами – это отвратительно. Даже для неё. Но я ошиблась, надеясь, что тут её предел и ниже она не опустится.

–Мёртвой жене, – самодовольно поправляет отца бабушка.

На мгновение за стеной повисла тишина, но долго она не продлилась.

– Выйди, – приказал отец холодным тоном, который обычно использовал, обращаясь к своим солдатам.

– Маттео, тебе пора принять этот факт и найти себе новую спутницу, достойную быть женой Капо.

Не могу поверить… Как она может такое говорить?

Я зажимаю рот рукой, сдерживаясь, лишь бы не вломиться к ним в порыве поставить бабушку на место. Но я не шевельнулась, прислушиваясь к тихим и медленным шагам отца. Даже сквозь стену ощущается его раздражение и ярость. Я так и вижу эти грозовые глаза и сжатые челюсти. Когда шаги прекращаются, следует речь, что звучит угрозой для бабушки и усладой для моих ушей.

– Я скажу это в последний раз и больше повторять не буду. В твоих же интересах запомнить каждое слово, – злостью сочится каждая папина фраза, и он уже даже не пытается усмирить её. – В моей жизни была одна женщина, которой я был недостоин, и место в моём сердце навсегда занято ею. Вбей это себе в голову, мама. В противном случае мне придётся принять меры и отослать вас с отцом подальше от моей семьи. А теперь вон из моего дома.

– Как ты смеешь так говорить со мной? – бабушкин голос дрожал, но она была бы не Амарой Моретти, если бы признала своё поражение.

– Я сказал тебе уйти. Не заставляй меня применять силу или просить одного из мужчин вышвырнуть тебя.

Бабушка не стала продолжать спор, ведь папа бы исполнил обещание, и она знала это, поэтому распахнула дверь и вышла из кабинета. Она столкнулась со мной и, когда её глаза встретились с моими, вздёрнула подбородок ещё выше и встала ко мне вплотную, оглядывая с головы до ног. С неприязнью в голосе она обратилась ко мне, как к уличной собаке, а не к собственной внучке:

– Ты точно такая же, как и твоя никудышная мать.

Она противна мне. Всегда была.

Не помню дня, когда Амара Моретти смотрела бы на меня или мою маму с любовью, уважением, теплотой. Я даже не уверена, что эта женщина была способна на подобное. Она – айсберг, который никому не под силу растопить. Она всегда считала мою мать недостойной её сына, относилась к ней с с неприкрытым высокомерием и враждебностью. Мягкость в ней проявлялась лишь на людях, но её истинное лицо было омерзительным.

Я выпрямилась и сделала шаг к ней, заставляя отступить к стене. Её глаза сощурились, следя за моими движениями. Бабушка явно не ожидала от меня такого поведения. Сюрприз-сюрприз, бабуля!

Я встала напротив неё так близко, насколько это вообще возможно, чтобы она не пропустила ничего из сказанного мной.

– Моя мать была королевой, которой тебе стать не удалось. Ты всего лишь пешка в руках отца, бабушка. Не забывай этого.

Боковым зрением я замечаю, как она замахнулась, чтобы дать мне пощёчину, но моя реакция оказалась быстрее. Я ловлю её за запястье и сжимаю его. Вероятно, от моего захвата на её старушечьей коже останутся следы, но это к лучшему: так она будет помнить этот день и мои слова.

Я отпускаю её и направляюсь в кабинет к отцу, задев Амару плечом.

Папа стоит у окна и смотрит на улицу, когда я вхожу и закрываю за собой дверь. Молча подхожу к нему и обвиваю руками. Его тело напряжено, но, когда мои руки смыкаются на его животе, он заметно расслабляется. Мы простояли так какое-то время, не разговаривая, пока он наконец не произнёс:

– Мне жаль, что тебе пришлось услышать это, дочка.

– Тебе не за что извиняться, папочка.