Бегу наверх, хватаю несколько вещей вместе с мобильником и бросаю все это в сумку. Затем спешу к своей машине, стоящей в гараже, и мчусь к родителям, гадая, знает ли мой отец, что я была сегодня в «Карнаже». Если знает, что он со мной сделает? Остановит ли мама его от попытки убить меня? Нет. Она не станет вмешиваться и рисковать своей жизнью ради меня. Даже Адам это знает. Он сказал, что Сэинт — единственный, кому я могу доверять.

Я не хочу ему верить, но маленький голосок в моей голове кричит, что он прав. Сэинт никогда не причинял мне боли. Не так, как той женщине. Значит ли это, что он не способен причинить мне боль? Нет. Это значит, что я еще не зашла так далеко.

Подъехав к дому родителей, выхожу из машины, беру сумку и захожу в дом. Уже почти четыре утра, и я тихонько поднимаюсь в свою комнату. Утром сообщу маме о своем приходе. Но когда я иду открывать дверь, то слышу ее голос в фойе внизу.

— Не возвращайся сюда.

Остановившись, я смотрю на свою дверь, пытаясь прислушаться к шуму крови, бьющейся в ушах.

— Я пытался до тебя дозвониться. — Мужской голос рычит.

— Я не просто так тебя игнорировала, — огрызается она. Потом добавляет более мягким голосом: — Ты знаешь, что тебе нельзя сюда приходить.

Раздается звук открывающейся входной двери, и как только я думаю, что могу пройти в свою комнату, слышу мужской голос:

— Почему машина Эштин здесь? Я думал, мы одни.

Черт! Он только что увидел машину, припаркованную у дорожки. Я не заезжала в гараж. Кто это, черт возьми, такой, что знает, на чем я езжу?

— Она, наверное, вернулась домой раньше, — добавляет моя мать. — Все в порядке. Я уверена, что она спит.

— Иди проверь, — приказывает он.

Мой пульс учащенно бьется.

— Я не...

— Иди, блять, проверь, — огрызается он, прерывая ее.

Дергаю ручку двери так тихо, как только могу. Бросаюсь к своей кровати, срываю футболку через голову, бросаю сумку через всю комнату и снимаю туфли. Откидываю одеяло и прыгаю в кровать, спиной к двери. Натягиваю одеяло до шеи и поднимаю над лицом так, что видна только половина головы.

Дверь открывается, и я задерживаю дыхание, когда свет проникает в мою комнату.

— Вот видишь, я же тебе говорила, — шепчет мама, и мое сердце замирает от осознания того, что в мою комнату заглядывает незнакомый мужчина.

Через мгновение дверь мягко закрывается, и я выпускаю вздох, но не решаюсь пошевелиться. Вместо этого лежу в темноте, уставившись в пустоту, и пытаюсь понять, что, черт возьми, происходит и кто на самом деле на моей стороне.

Мне кажется, что я больше никому не могу доверять.

Сэинт

Прошло три дня с тех пор, как Эштин сбежала из «Карнажа», и я отвёз ее домой. Она избегает меня. Я звонил, писал, оставлял голосовые сообщения, но все они остались без ответа.

Не знаю, что делать в данный момент. Сколько времени ей нужно, чтобы смириться с такой жизнью? Она выросла в окружении этого. Женщина, которую она видела, не была невинной, но она не дала мне возможности объяснить это. Мы же не выбираем случайных женщин на парковке торгового центра и не похищаем их для пыток. Мне неприятно это говорить, но в произошедшем безумии есть свой смысл.

Я наблюдал за ней через камеру. Она живет у родителей, отгородившись от всего мира. В основном она пьет и лежит в постели, спит довольно много. Ходит на занятия, но не на все. Уходит на час или два, а потом возвращается домой и снова ложится в постель. Меня злит, что она так себя ведет. Что она так трясется из-за стервы, которая этого не заслуживает. И то, как она смотрела на меня. Отшатнулась. Неужели она думает, что я причиню ей боль? Я спас ее. Конечно, я не могу ей этого сказать. Не может быть такого сценария, при котором я окажусь хорошим парнем.

— Сэинт? — окликает меня отец.

— Да? — Подхожу к нему в подвале «Карнажа».

— Женщина не беременна. — Он толкает мне в грудь какие-то бумаги, и я подхватываю их, чтобы они не упали к ногам. — Отведи ее к Девину. Он ждет ее. — С этими словами он продолжает идти по коридору.

Прохожу в комнату, в которую поместили женщину в ту ночь, когда муж привез ее сюда. Отпираю стальную дверь, она скрипит, давая понять, что к ней пришли. Она лежит на черном операционном столе на колесиках. Обычно при заключении в камеру лежать не на чем, но муж хочет, чтобы она была постоянно пристегнута.

В низу стола проходит бело-коричневая медицинская скоба, к которой с каждой стороны пристегнуты лодыжки. Еще ремни проходят выше, на уровне бедер, что заставляет ее широко раздвинуть ноги. Сбоку свисает катетер. Последний ремень застегнут на шее, фиксируя ее голову. Шариковый кляп был удален и заменен бандажной лентой, которая теперь надета на рот и подбородок. Я не знаю, кто убрал кляп, но, судя по тому, как надуты ее щеки, они вставили что-то внутрь рта.

Когда ее дикие глаза видят меня, она начинает кричать в кляп и дергаться. У нее до сих пор есть энергия. Потребуется еще несколько дней, чтобы она потеряла надежду. Чтобы она поняла — теперь это ее жизнь.

Бросаю бумаги на смирительную рубашку, в которую она все еще одета, и снимаю блокировку с колес. Затем начинаю выталкивать стол из комнаты в коридор.