Я резко оборвала себя, потому что до меня дошло, кто был моим опекуном, и эта догадка окатила меня волной такого извращенного ужаса, от которого мне никогда не избавиться.

Он знал. Он хранил все связанные со мной секреты. Он скрывал от меня все, что знал. Этим объясняются все его расплывчатые бессмысленные заявления. Он клялся, что потом все мне расскажет и объяснит, но так ничего и не рассказал.

Бранн.

– Где он?! – закричала Имельда.

И я никак не могла понять, почему его смерть так волнует ее. Она сама хотела его убить? Или хотела использовать его для какой-то другой цели?

– Он мертв, – прохрипела я, переводя взгляд на свою половину. – Дикая Охота убила его, когда он пытался убить меня.

Я выдержала взгляд Кэлума. Я никогда не признавалась ему прямо, но не сомневалась, что он уже знает об этом из разговоров с всадниками Дикой Охоты.

То, что пытался сделать Бранн, не было ни для кого тайной. Но по тому, как ожесточился взгляд Кэлума и как пронесся по лесу холодный ветер, я поняла, что он ничего не знал.

– И что это значит? Я… не могу быть другим ребенком. Это… невозможно, – бормотала я, повернувшись к Имельде и пытаясь игнорировать свирепую ярость, которая бушевала внутри Кэлума.

– Это значит, что одна из вас – дитя Маб, а другая – что-то еще. Кем он тебе приходился? Ты сама кем его считала? – спросила Имельда, и искреннее беспокойство в ее глазах заставило меня поверить, что когда-то она была близка с моим братом.

– Братом, – сказала я, вздохнув. – Он говорил, что брат, но, получается, на самом деле он им не был?

Пытаясь осознать новую правду, я прижала руку ближе к груди, смаргивая слезы, которые появились из-за того, что теперь я вообще не понимала, кто я такая. Неужели он так отчаянно удерживал меня от Альвхейма, потому что знал, что я – дочь Маб? Или потому что я была каким-то другим монстром из глубин мира фейри?

– Он говорил, что мне ни за что нельзя в Альвхейм, – сказала я, делая шаг вперед, в объятия Кэлума.

Он обвил меня руками и крепко прижал к своей груди.

– Он что-то знал, но я никогда особо не настаивала на откровенных разговорах, чтобы узнать правду. Он говорил, что в Альвхейме меня ждут только тьма и мучения.

Кэлум замер, смысл этих слов обрушился на нас обоих. Если я была дочерью Маб, то я была дочерью существа, которое веками заставляло страдать мою половину. Я была отпрыском королевы Воздуха и Тьмы.

О боги.

Я отстранилась от него, пытаясь увеличить расстояние между нами. Если это правда, то я была дочерью женщины, которая уже несколько столетий держит его в плену, которая обвила ему сердце змеями, чтобы он оставался послушным.

– Мы пока ничего не знаем наверняка, – сказал Кэлум, крепче сжимая меня и не давая отойти, но я почувствовала взгляд, которым он обменялся с Имельдой.

Я призывала тьму, когда была в ярости. Мне было видение, как птица перевоплотилась в змею, когда я прикоснулась к ней. Сердце моей половины было обвито тоже змеями. Из-за Маб.

– Если он был моим опекуном, значит ли это, что он был старшей ведьмой? Старейшиной? А разве мужчины могут быть ведьмами? – спросила я.

Теперь я понимала, что мой брат не был человеком. Он даже не был мне братом.

Но я выросла рядом с ним. У меня остались воспоминания, что мы росли вместе.

Как такое возможно?

– Это не так уж сильно распространено, но вполне возможно. Некоторые из сильнейших ведьм – мужчины-ведьмаки, потому что так распорядилась магия. Если твой брат был твоим опекуном, значит, он был одним из самых могущественных ведьмаков, которых я знала. Вот почему Твайла назначила его одним из Лунных Старейшин в Совет, – объяснила она, почтительно склонив голову.

– И как его на самом деле звали? Бранн? – спросила я.

И на меня бурным потоком, волной хлынула печаль. Я не знала настоящего имени Кэлума. А теперь получается, что я прожила всю свою жизнь, не зная своего брата, не догадываясь, кто рядом со мной. Думать об этом было очень больно. Больнее, чем о Кэлуме.

– Мы называли его Брандером, – сказала Имельда, и что-то внутри меня расслабилось.

Хотя это, конечно, не одно и то же имя, но все же достаточно похожее, чтобы я чувствовала, что у меня все еще есть его частичка.

– Он любил вас. Всю вашу жизнь он находился рядом с вами обеими и был вашим величайшим защитником, пока не увел тебя из Сопротивления.

– Навряд ли он так сильно любил меня, раз бросил, – сказала Фэллон, и ее взгляд остановился у меня на лице.

В нем не было той горячности, которая обычно отражается на лицах тех, кто испытывает обиду и недовольство. Она скорее выглядела как женщина, которая почувствовала, что не совсем понимает, что происходит. Скорби об ушедшем у нее на лице тоже не было. Да и каким образом она могла скорбеть о потере того, кого даже не помнила?

Пока мы не отрываясь смотрели друг на друга, я почувствовала с ней странное родство. Между нами словно существовала некая связь, и ее нити теперь переплетались, соединяя наши судьбы.