— Пожалуйста… — выдыхаю снова, и голос срывается — рвется из глубины. — Не останавливайся… Черт, не останавливайся…

Он усмехается, чуть хрипло, но без насмешки — в этой улыбке столько тьмы, столько желания, столько ярости.

— Не остановлюсь, пока не начнешь дрожать, как тогда в сарае. Помнишь?

Я задыхаюсь. Его пальцы становятся быстрее — резче. Он двигает ими, надавливая на чувствительные стенки внутри.

— Ты до сих пор такая же тугая… черт, как будто для меня закрыта была все это время. Он кусает мочку уха, прикусывает — и снова шепчет, почти рычит: — Такая же… и все равно чужая. Что тогда, что сейчас. Не моя, — хрипло процедил он. И в этот момент — последний, резкий толчок — я взрываюсь, сгораю у него на пальцах, словно под его злобной властью. Мой стон разлетается по комнате, хриплый, бессильный. Но даже в этом моменте между нами — холод, натянутая струна, чужая, как трещина сквозь сердце.

Мы смотрим друг на друга. В глазах — тяжелое дыхание, пульсация от страсти и пустота от слов. Его пальцы все еще во мне. Я чувствую их. Но уже не как ласку. Как упрек. Как выстрел.

— Может… ты просто не знал меня. Ни тогда. Ни сейчас, — выдыхаю я. Едва слышно. Словно отдаю этот остаток правды сквозь разбитое стекло.

Он медленно вытаскивает пальцы. Мое тело дрожит — но уже не от удовольствия. От унижения. От злости, которая просыпается в костях, как холод после ожога. Он упирается ладонями в стол — по обе стороны от меня. Обложил меня. Но не держит. Просто давит своим молчанием.

— Нет, Кать… — он говорит спокойно. — Тогда точно знал. Сейчас… даже стоны чужие. С ноткой предательства.

Мое сердце сжимается, словно его слова обернулись кулаком. Я чувствую, как волна злости накрывает меня, как обида вгрызается под ребра, как будто я голая не только телом — но и душой. И он тычет в это грязными пальцами.

В его глазах — снова голод. Но уже не про желание. Про месть. Про ту ярость.

— Только фигура осталась. Сексуальная, да. Классные сиськи. Хороший ротик. — Он небрежно проводит большим пальцем по моим губам, как будто я — просто вещь. Использованная. И больше не интересная.

Я резко дергаю голову в сторону, едва не кусаю его палец, злость вскипает, как кипяток в венах. Он ухмыляется — ехидно, холодно.

— Но трахать я буду точно не тебя сегодня, — бросает он, как плевок.

Моя ладонь летит сама. Громкий, четкий звук пощечины — как выстрел в комнате. Его голова слегка дергается вбок. Он даже не попытался остановить мою руку. Он знал. Он хотел этого. Провоцировал.

— Значит, и не прикасайся ко мне руками, которыми трогаешь шалав в подворотне! — процедила я, чувствуя, как голос дрожит от злости, но остается резким, хлестким, как удар плетью.

Он усмехается, качает головой, будто ему весело. Будто моя боль — это сериал, который он уже смотрел, но все еще наслаждается повтором.

Молча накидывает футболку, не глядя на меня. Идет к двери. И каждый его шаг — как плевок в мое нутро.

Леха

Сигарета догорела до фильтра, обожгла пальцы, я скривился, выбросил ее в лужу и раздавил каблуком, дым еще секунду повис в воздухе, будто не хотел отпускать, но и ему пора было сдохнуть. Возле гаражей на Зареченке всегда тянуло ржавчиной, маслом и чьими-то прокисшими жизнями, тут пахло временем, которое никто не собирался чинить или спасать. Я распахнул железную дверь, петли скрипнули так, что уши резануло, внутри, как я и думал, сидели Серый и Костя. Они уже ждали, хмурые, каждый в своей позе, но оба напряженные, как пружины, готовые сорваться.

Я кинул на них взгляд. Серый, как всегда, сидел, развалившись, сигарета болталась в зубах, дым вился, глаза щурились. Костя же держал спину прямо, локти на коленях, руки сцеплены.

Я молча подошел к креслу, что стояло напротив них, деревянное, с облезшими подлокотниками, старое, как вся эта вонючая коробка, и рухнул в него тяжело, с хрустом пружин. Рядом, чуть в стороне, пустовало еще одно место, Шурки, но его здесь не было, и от этой пустоты в комнате повисло ощущение недосказанности, какого-то гребаного вопроса без ответа.

— Мы что, будем обсуждать политику? Развал Союза? Или накопившиеся за годы сплетни, как старые друзья на лавочке? — я саркастично протянул, откинувшись на спинку кресла и устраиваясь поудобнее, будто это не разговор в душном гараже, а воскресный базар с соседями.

— Правда хочешь это обсудить? — лениво прищурился Серый, выпускающий дым так, словно каждое слово ему было лень выдавливать.