— Так тяжело выговаривается мое имя? — произнес он лениво, почти насмешливо. — Тогда называй меня просто «Хирург».

Катя

Я в тот момент даже не сразу поняла, что дышу слишком часто, будто заглотнула ледяную воду и теперь задыхаюсь. Сердце колотилось так, что в ушах стоял гул, ноги подгибались, но я заставляла себя стоять, хотя каждое его слово било, как удар в солнечное сплетение.

— Что ты здесь делаешь? — выдавила я, и голос предательски дрогнул, срываясь на шепот.

Его здесь не могло быть. Не должно. Я знала, что Андрей сидит — в очередной раз, второй или третий, уже сбилась со счета. Там ему и место. Но он стоял в моей двери, живой, и смотрел так, будто знал, как будет ломать меня по косточкам.

— Обожаю эти рожи, — ухмыльнулся он, — когда старые знакомые видят меня на свободе.

— Ты… сбежал? — спросила я сипло, чувствуя, как спиной уперлась в край стола, будто это был последний заслон между мной и ним.

— Думаешь, если бы я сбежал, первым делом примчался бы к тебе? — фыркнул он с насмешкой, как будто я сказала что-то совсем глупое. — Меня выпустили еще в восемьдесят девятом, Кать. Но даже твой Гена об этом не знал. Я тогда думал, в девяностых заскочу к брату на день рождения… сделаю сюрприз. А сюрприз, знаешь, вышел для меня — брата-то убили.

Он говорил это почти равнодушно, но от каждого слова холод расползался по коже, пробирался под ребра, в самое сердце.

— Безжалостно, на твоих глазах, да? — его губы растянулись в кривую усмешку. — Ты, наверное, так переживала… Хотя, сомневаюсь. Вы ведь с тем ублюдком, — он даже не назвал имени, — за спиной у Гены крутили, трахались.

Я почувствовала, как меня бросило в жар и холод одновременно.

Его взгляд медленно скользнул вниз, на мой живот, и потемнел.

— Бьюсь об заклад… это его.

Рука сама легла на живот, как щит. Дышать стало труднее, как будто воздух в комнате сгустился, стал тяжелым и липким. Андрей сделал шаг, медленный, как у хищника, и достал из кармана раскладной нож. Щелчок. Лезвие блеснуло, как лед под солнцем.

— Ты не понимаешь, Андрей… — я уже не могла держать голос ровным, слезы хлынули сами, горячие, обжигающие.

Он остановился прямо напротив меня, как будто это была дружеская беседа, и приставил лезвие к моему животу. Я обняла себя, закрывая ребенка, прижимая руки так, что побелели пальцы.

— Нет… нет! Пожалуйста, не делай этого! — слова рвались сквозь рыдания.

— Это плод, Кать, — его голос стал тихим и липким, как змея, ползущая в ухо, — того самого шакала, что убил моего брата. И ты носишь его под сердцем.

— Андрей… убери нож… — я тряслась так, что зубы стучали.

Он чуть приподнял брови, словно оценивая мою панику.

— Ребенка я, может, и не трону. Пока. Но вас обоих, рано или поздно, сотру в пыль. Понимаешь? Это слишком легко — убить вас прямо сейчас. Я хочу, чтобы ты жила. Чтобы каждый гребаный день ты просыпалась с этой тенью за спиной. Чтобы ты знала, что я рядом, что я жду. И что каждая твоя минута — в долг.

Я сглотнула, но в горле встал ком, и слова не вышли.

— С Лешей я встречусь сам. И поверь, это будет не чай с печеньками. Но пока… — он повел ножом по животу, не режа, а едва касаясь, оставляя холодную стальную дорожку, от которой кровь в венах застыла. — Запомни, Кать: никакого Леши больше нет. Ни писем, ни звонков, ни встреч. Ничего. Годы пройдут, сын станет взрослым, но он никогда не узнает, кто его отец. Никогда. Если только, конечно, ты не хочешь, чтобы твой мальчишка закончил так же, как Гена.

Он улыбнулся, но в этой улыбке не было ни капли тепла — только обещание конца.

— Зачем тебе это? — спросила я, и голос дрогнул, как тонкая стеклянная грань перед трещиной. Я искала хоть каплю логики в его словах, цеплялась за нее, как утопающий за доску, но не находила. Андрей мог просто убить нас всех здесь и сейчас, и, зная его, я понимала — он, черт возьми, мог. У него в глазах не было ни страха, ни колебаний, только холодное, упрямое намерение.