— Бинт, сука. После всего.

Я хотела сказать что-то, объяснить, оправдаться, закричать, ударить, но слезы лились, как из прорванной трубы, и я просто стояла, в этом чертовом полотенце, прижатая к нему, голая не только телом, но и душой — как нараспашку, беззащитная перед его злостью, перед нашей правдой, которой мы оба так боялись.

Катя

Он резко отпустил, как будто я обожгла его кожу, как будто мое тело, моя дрожащая, запутавшаяся сущность вдруг стала для него чем-то грязным, чужим, отвратительным, и я едва удержалась на ногах, пошатнулась, натягивая полотенце на себя, кутаясь в него, будто в последний клочок защиты, сквозь который все равно пробивались взгляды, воспоминания и слова, от которых внутри выворачивало. Он сделал шаг назад, отстранился с такой яростью, будто я плюнула ему в душу, и смотрел теперь — черным, тяжелым, ледяным взглядом, в котором не осталось ничего. Я всхлипнула, не выдержала — воздуха не хватало, сжимала полотенце на груди так сильно, что ногти вонзились в ткань, в кожу, может, даже до крови, неважно, потому что внутри больнее.

— Ты ни разу не думал, какого было мне, — сорвалось с губ дрожью, с надрывом, как у человека, который слишком долго молчал. — Ты не думал об этом.

Он не шелохнулся, стоял, как камень, как судья, которого уже не тронет ни оправдание, ни слезы.

— Ты не знаешь, КАК мне было, когда все это на меня навалилось! — голос надломился, но я продолжала, не могла остановиться, даже если бы хотела. — Когда от меня отвернулись все, Все! Даже родители!

Я кричала и в то же время задыхалась, слова выходили рваными, спутанными, но каждое было правдой, болезненной, как шрамы на сердце.

— Ты не думал, что мне пришлось уехать? Что каждая гребаная бабка в этом городе обсуждала меня, шепталась за спиной, что я любовница убийцы мужа?! Что он был школьником, а я — шлюха?! Что мой бывший муж был не человеком, а животным, которое ломало меня по кускам?!

Я плакала, как не плакала никогда. Не тихо, не красиво, а по-настоящему — с хрипами, со всхлипами, с горлом, с соплями, с душой.

— Что я забеременела и не знала, что делать? Что вынашивала ребенка, одна! Что я одна проходила через все — роды, боль, страх, одиночество! Одна! Потому что ты сидел! А я…

Я едва держалась на ногах, тело трясло, как от лихорадки, внутри все сжималось в узел, и этот узел давил, как петля на шее.

— Ты не знаешь, что значит не уметь доверять! — почти выкрикнула я. — После того как я была грушей для битья в своем браке, и отец говорил, что так и надо, «воспитываем».

Голос сорвался. Он смотрел. Молчал. А я продолжала.

— Ты не знаешь, что значит, когда тебя берут силой каждый раз, когда ему захочется, а ты должна терпеть, потому что «жена обязана». Когда ты закрываешь глаза, и все, что ты хочешь — не проснуться. Когда ты живешь в аду, и только один человек показал тебе, что есть свет — и он исчез за решеткой. Ты. Ты был этим светом. А потом ты тоже стал тьмой.

Слова обрушились, как шквал. И вдруг — тишина. Он сжал челюсть, медленно шагнул ко мне, и я замерла, снова как тогда — между страхом и надеждой, между любовью и ненавистью. Он подошел близко, и его большой палец коснулся моей щеки, как-то неожиданно мягко, вытер слезу, и его взгляд был прикован к моим глазам, в нем мелькнуло что-то, будто искра, будто сожаление, но оно тут же потухло. Он опустил руку.

— Жаль… — хрипло сказал он. — Жаль, что мне уже плевать.

И с каждой буквой этих слов во мне будто резали по сердцу тупым ножом, с нажимом, с медленным поворотом.

— У меня больше нет никакого дела до тебя и твоей жизни. Справься, как-нибудь. А? Ради сына хотя бы.

С этими словами он похлопал меня по плечу — как постороннюю, как чужую, как никем не ставшую. И ушел.

Я осталась стоять. Не дыша. Глядя в одну точку, или сквозь нее, в бездну. Потому что воздух вдруг исчез. Все исчезло. Было ощущение, что сердце вырезали, как опухоль — резко, грубо, без наркоза. Слезы застилали глаза, но я больше не плакала — только тяжело дышала, будто с каждым вдохом умирала по чуть-чуть.