— А может, мои пальцы не были насквозь мокрые, когда я вытащил их из тебя, да? — голос мой сорвался в низкий хрип, почти шепот, который касался ее губ.

Я видел, как ее зрачки расширились, как щеки залила краска, как ее губы дрогнули. Она хотела ответить, но воздух застрял у нее в горле. Этот момент, когда она будто снова вспомнила ту ночь не словами, не головой, а телом. И черт, мне хотелось довести ее до того, чтобы она сорвалась, но вместо этого я резко выпрямился, словно ничего не произошло, взял с кровати черную рубашку и закинул на плечо.

— Возможно, Кать. Все возможно. — Процедил я, ухмыляясь уголком губ, и эта ухмылка бесила ее больше всего.

— Придумывай себе дальше. — Ее голос дрожал, но она держалась за этот ледяной тон, будто он мог прикрыть тот жар, что я только что видел в ее глазах.

— Я не за этим разговором пришла. — Сказала она и выдохнула резко, будто вспоминая, зачем вообще влетела сюда.

Я скрестил руки на груди, глядя на нее, в полусмехе, полугневе.

— Если забираешь его из садика, — ее зубы скрежетали, но голос остался твердым, без крика, — дай мне хотя бы знать. Чтобы я не сходила с ума.

Она обошла меня боком, не глядя в глаза, и просто вышла, оставляя после себя запах ее духов и дрожь в воздухе. А я остался стоять, сжимающий рубашку в кулаке, и чертовски злой на то, что даже сейчас она умудряется ломать мне голову одним своим «возможно».

Я вышел из квартиры, слыша, как за спиной на кухне тихо звякает посуда и голос Кати вперемешку со смехом мелкого растворяется за дверью. В коридоре пахло новым деревом и чем‑то домашним, отчего внутри закололо странное ощущение чужого уюта. Щелкнул замок, и я спустился вниз, ступая тяжело, будто каждая ступень забирала часть злости, а потом возвращала ее обратно.

Во дворе было тихо, слишком тихо для этого серого бетонного муравейника. Я открыл машину, бросил на соседнее сиденье ключи, плюхнулся за руль и на пару секунд закрыл глаза. Сигарета сама нашла губы, огонь зашипел на ветру, и в салоне запахло дымом. Расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, почувствовав, как кожа под воротником наконец дышит. Локтем облокотился на дверь, затянулся.

Смотрел перед собой, но видел не дорогу, а стены той квартиры, ее глаза. Как она смотрела на меня — будто мы чужие, и в то же время будто знала каждую трещину в моей душе. Чертова женщина.

— Может, я твоя судьба? Вдруг мы с тобой на роду написаны, как вон в этих дамских романах? Будем вместе семки грызть, детей растить, по вечерам "Поле чудес" смотреть?

Теперь точно дернулась. Незаметно, но факт.

Я усмехаюсь, чуть ближе поддаюсь к ней.

— Ты, я смотрю, барышня интеллигентная. Но скажи честно — не скучно ли тебе с собой? Или ты и в зеркало без эмоций смотришь?

— Отвали.

Голос все такой же ровный. Четкий, резкий, будто она не ответила, а вердикт вынесла.

— Катя-Катерина! Маков-цвет! — голос. Шуркин. Удар молнией по спине. Оборачиваюсь — троица моя стоит в сугробе, как хор алкашей с душой бардов. Шурка ухмыляется, Рыжий дирижирует, Костян уже вставил спичку в зубы, как будто микрофон.

— Без тебя мне сказки в жизни нет! — в три глотки, как в кабаке.

Я не сдержался. Улыбнулся, широко, до боли в щеках, и, повернувшись к окнам, крикнул, будто сердце наружу выплюнул:

— В омут с головою!! Еееесли не с тобою!!!

Я выпустил дым, и вдруг на заднем сиденье взгляд зацепился за одинокую машинку, одну из тех, что он сжимал в руках, будто это ключ к целому миру. Смешно, да? Я мог держать в руках оружие, бумаги на миллионы, а вот этот кусок пластика — первый раз за много лет пробил броню. Взял ее в ладонь, она казалась легкой, как жизнь, которой я ни хрена не знал.

Провел пальцем по ее крыше и поймал себя на том, что улыбаюсь — криво, устало, почти зло. И в этой улыбке было все: злость на Катю, на себя, на гребаную судьбу и на то, что этот мелкий чертенок смог вытащить наружу то, что я закопал глубже тюрьмы.