Никогда, блядь, не думал, что окажусь в этой роли — отец. Слово, от которого у меня всегда внутри что-то ледяное поднималось, будто железная дверь захлопывалась. Я рос с таким, который умел только орать, ломать и смотреть так, что хотелось провалиться под пол. Я клялся себе, что не стану таким, а потом поймал себя на том, что страшусь: а вдруг кровь не обманешь, вдруг это во мне уже прошито, и я буду таким же холодным ублюдком, что вместо того чтобы держать пацана за руку, станет его первой травмой.

А я хочу другого. Черта с два, я хочу стать ему стеной, но не той, что давит, а той, о которую можно опереться. Хочу, чтобы у него ни разу не дрогнули пальцы, когда он скажет: это мой отец . Хочу, чтобы он мог прийти ко мне с любой херней — сломанной машиной, страхом, первой дракой — и знать, что я не отвернусь. И от этого желания жжет под ребрами так, что дыхание срывается.

Я хочу защитить его от мира, от себя прежнего, от того дерьма, в котором мы все крутимся. Но страшнее всего защитить от того, что внутри меня самого.

Ты не будешь бояться меня, мелкий. Ни одного раза. Клянусь.

Я не стану таким, каким был мой отец.

Леха

Поездка к Атаману сгорела нахрен, как только я выехал на середину Зареченки. Будто кто-то дернул за невидимый тормоз внутри и все планы посыпались к черту. Я вжал педаль, выдохнул и понял — не до схем, не до разборов, не до его кабинета. Ноги сами вели. Сердце колотило, но не от страха — от злости, от того липкого чувства, которое никуда не делось, сколько бы лет ни прошло.

Я притормозил у того самого дома, что знал наизусть до каждой трещины на фасаде. Гнилушка, серое пятно в этом районе, но именно оно держало меня за горло, пока я сидел. Я не приходил сюда после зоны. Не мог. Не готов был увидеть. И вот стою, гляжу на подъезд с облезлой краской и думаю: ну все, Громов, пора .

Дверь тяжелая, как будто специально поставили, чтобы отрезать прошлое. Ступени пахнут сыростью и дешевым спиртом, воздух здесь другой — густой, пропитанный чужими криками, грехами и ссорами за всю жизнь. Курить хотелось до дрожи, но руки только сжимали пачку в кармане — затяжка в горле застряла бы, горло перехватило так, что дышать было тяжело.

Дошел. Номер двери будто выжжен на сетчатке. Не забыл, хоть молился забыть. Постучал — три раза, глухо, как по крышке гроба. И в эту секунду время распласталось, сердце билось медленно, точно кто-то тянет за пружину внутри.

Шаги. Еле слышные. Замок щелкнул, и этот звук, мать его, был хуже любого выстрела. Дверь распахнулась на пару сантиметров и…

Она.

Мать. Черт возьми, та, чье лицо я видел в голове каждый раз, когда думал, что сломаюсь. Только не эта. Бледная, как зимний рассвет, под глазами синяки — не косметические, а те, что от жизни, когда она бьет не кулаками, а днями. Худющая до костей, будто ее можно обнять и сломать пополам. И эта тишина… как будто весь подъезд замер, затаил дыхание вместе со мной.

Грудь сжало, злость полезла в горло. Хотелось спросить: кто тебя довел, мать? кто позволил тебе так скатиться? Но я видел в ее глазах отражение себя — того пацана, который когда-то все испортил. И все, что копилось годами, ударило разом — жалость, вина, ярость.

— Леша, — сказала она. Хрипло. Не радостно, не удивленно. Просто факт. Как будто все это время она ждала именно этого момента и знала, что он когда-то случится.

Я сглотнул. Горло саднило, будто проглотил наждак. Смотрел в эти усталые, выцветшие глаза, в которых все равно было что-то живое, и тихо, почти выдохом сказал:

— Привет, мам.

И это «мам» разрезало воздух, как нож. Между нами — годы, ошибки, кровь, молчание. Все это стояло сейчас в проеме двери, давило на плечи, но ее губы дрогнули, а у меня пальцы в карманах сжались так, что ногти впились в ладони. Потому что внутри все кричало — и «ненавижу», и «прости», и «не смей умирать, слышишь?» одновременно.

Она не кинулась на шею, не распахнула руки, не начала строить из себя святую мать, которой не было все эти годы. Да я и не ждал. Не потому что она была плохой — нет, скорей слабой, бесхребетной, всегда пряталась в тени чужих решений, чужого гнева. Она ни разу не встала между мной и ним, не перекрыла дорогу его злости, не выбрала мою сторону хоть раз в жизни.

Она просто отступила в сторону, освобождая проход, и это движение было точнее тысячи слов. Я прошел мимо нее в квартиру, и будто шагнул не в дом, а в застывшую гробницу времени.