Она ничего не сказала. Ни слова. Хотя я ждал — нет, был готов, что сейчас начнется: крики, злость, обвинения, это ее вечное "кто тебя вообще просил", на что я бы спокойно ответил "никто у тебя ничего не спрашивает", и тогда бы полетело все, что должно было полететь. Но нет. Тишина. Лед под ее ногами не треснул. И, черт возьми, это было даже хуже крика.

Я не стал задерживаться в прихожей, прошел мимо них в комнату, и как только зашел, взгляд сразу зацепился за одно — пол блестел от влажной уборки, а постель была заправлена так ровно, что хоть линейкой мерь. Она убралась здесь. Я не просил. Я не хотел. И, блядь, это была та самая деталь, что ударила сильнее, чем ее холодный взгляд. Потому что я легко могу позволить себе любую домработницу. Я могу заплатить, чтобы у меня каждый день полы вылизывали до блеска и белье гладили как в гостинице. Мне не нужна Катя для этого. Мне вообще не нужна Катя, чтобы убиралась.

Но я оставил тот листок на столе с "убраться в двух комнатах" не потому что хотел чистоты. А потому что есть несколько причин. Во-первых, ей нельзя оставаться без дела, иначе ее башню сорвет к чертовой матери, она и так на грани. Во-вторых, ей нельзя устроиться на работу. Да, звучу как полный мудак — и я им и являюсь. Потому что как только она начнет зарабатывать, начнет копить, она уйдет. С сыном. От меня.

Эгоистично? Абсолютно. Верно? Чертовски. И знаешь что? Мне похрен. Потому что этот пацан теперь мой, и я не позволю, чтобы она снова его утащила в свою гребаную "самостоятельность", в которой она только и умеет — выживать, гробя себя и его. Нет. Она может ненавидеть меня, может шипеть, может ломаться, но теперь она в моем доме. И будет делать то, что я скажу. Даже если для этого мне придется быть самым конченым ублюдком.

Я достал из шкафа черную рубашку, ткань мягко скользнула по пальцам, пока я швырял на кровать все, что успел стянуть с себя. Футболка слетела с плеч, джинсы шуршанием упали на пол. Голая кожа поймала прохладный воздух комнаты, мышцы привычно напряглись. Я только наклонился за чистыми джинсами, когда дверь с грохотом распахнулась. Женский короткий визг полоснул по ушам и тут же — удар дверью обратно. Тишина. На губах сама по себе нарисовалась ухмылка, ехидная, дерзкая, будто я только что поймал кого-то за руку.

— Я в трусах, если что, — бросил я, медленно натягивая джинсы, нарочито лениво, — хотя… чего ты там не видела?

Я знал, что эта фраза ударит, и дождался. Дверь снова приоткрылась, на этот раз медленно. Она вошла. Катя. Челюсть сжата, взгляд холодный, но под этим холодом — вот оно, я заметил сразу — тонкая дрожь, не в теле даже, а в том, как она пыталась держать спину прямо.

Ее глаза скользнули по мне, как чужая рука. Сначала плечи, грудь, по которой пробежала тень от окна, потом ниже. Секунда. Чуть дольше, чем просто взгляд. И резко — наверх, в глаза, будто сама себя поймала. Черт, я чувствовал это. И ухмыльнулся шире, медленно откинул рубашку обратно на кровать.

— Ничего не видела, — голос ее был ровным, но это ровное давалось ей с усилием, — я была пьяна тогда. И в сарае было темно. Возможно, я даже…

Она остановилась, будто слова застряли где-то на кончике языка. Я щурился, сделав шаг ближе, чувствуя, как воздух между нами стал вязким.

— Возможно что? Договаривай.

Я видел, как ее пальцы сжались на подоле футболки, будто она искала, чем занять руки. И этот ее взгляд — смесь дерзости и застенчивости, как будто мы не трахались тогда, как будто она в первый раз видит мужчину полуголым. Я знал это ее состояние, эту чертову игру, когда она сама путается между «хочу» и «не дам».

Она вскинула подбородок так, будто бросала вызов, и ее глаза впились в мои, холодные и упрямые, словно она сама себя уговаривала не дрогнуть.

— Возможно, я даже ничего не почувствовала тогда. — Сказала гордо, будто вколачивала гвоздь в мою грудь.

Моя челюсть на секунду сжалась так, что затрещали зубы. Она не понимает, что трогает. Или специально. Но я-то помню. Помню каждую секунду той ночи, каждый ее вдох, каждое дрожащее «еще».

Я сделал медленный, тяжелый шаг к ней. Она не отступила, но я видел, как ее дыхание стало короче.

— Да? — мой голос сорвался в хриплый смешок, — и возможно твои стоны не вибрировали по стенам того сарая? Возможно, на моей спине не осталось следов от твоих ногтей, пока ты царапала меня так, будто боялась, что исчезну? Возможно, мы не трахались так долго, что в какой-то момент оба задыхались, а я держал тебя за бедра, чтобы не упасть вместе с тобой на пол?

Я шел на нее медленно, как хищник, а она пятясь, пока не уперлась спиной в стену. Воздух между нами стал густым, горячим. Она тяжело дышала, и я видел, как по ее шее пробежала дрожь, когда я наклонился ближе, пока наши губы не разделяло меньше дыхания.