— Круглосуточное наблюдение, физическое. Не отходить от нее. О любых изменениях докладывать мне лично. Головами отвечаете и за нее, и за плод.

Зазвонил его сотовый и он, посмотрев на дисплей, ответил:

— Вколите еще одну дозу. Пусть ублюдок спит до моего возвращения. Я скоро выезжаю. Не кормить. Не приближаться к клетке, он хитер и очень опасен!

Повернулся к Гансу, выключая сотовый.

— Ганс, результаты анализа плода и околоплодных вод вышлешь мне по мейлу. Я должен выехать. Охрана предупреждена. Не впускать к Виктории никого, кроме ее матери. Отвечаешь головой, понял? Я скоро вернусь.

Он долго смотрел на проклятого Носферату, не моргая, изучая, поражаясь тому, насколько этот ублюдок изменился за эти годы. И в тот же момент восхищаясь своей гениальностью, тем, что создал такого монстра с высоким интеллектом, аристократическими замашками и чертами лица. Идеальная машина для убийства, секса, тяжелой работы. Верх совершенства. Жаль расставаться с таким экземпляром, всецело созданным самим Эйбелем и выпестованным в течение сотни лет.

Но сукин сын подпортил ему жизнь настолько, что теперь приходилось довольствоваться малым, отказывать себе во всем. Пойти на рискованную авантюру, за которую еще, возможно, придется расплачиваться. Но оно того стоило. Эйбель никогда не проигрывает. Тем более, собственным рабам.

А еще эта тварь чуть не лишила его дочери. Во второй раз. Личный позор Эйбеля, который уже не скрыть и не спрятать, ублюдок позаботился о том, чтобы засветиться с Викки везде, в каждой долбанной, грязной, бульварной газетенке.

Подошел к скорчившемуся на каменном полу полуголому полукровке, закованному в цепи, и вылил на него ведро ледяной воды.

Хватит спать и бредить от угрызений совести. Эйбель записывал все, что происходило в камере на протяжении этой недели, когда был занят спасением Викки. Монстру кололи сильное успокоительное, от которого тот впадал в состояние, близкое к коме. Прослушав эти записи, Эйбель с удивлением и садистским наслаждением понял то, чего раньше не понимал. Понял и поразился — у долбанного Носферату есть эмоции. Бешеные, дикие, лютые, но эмоции… к Викки. Эдакая больная любовь морального урода. Он бредил только ею, только ее именем, и Эйбель уже предвкушал, как нанесет удар за ударом, опуская эту мразь туда, в грязь, в болото, где ему самое место. Убивая и уничтожая морально.

Пришло время платить по счетам. Смерть полукровки будет долгой и мучительной.

Пленник открыл глаза и пошевелился. Звякнули ржавые цепи. Как самая сладкая музыка для ушей Эйбеля. Он соскучился по этому звуку. Он любил свое творение какой — то извращенной любовью гения к изобретению, даже если само изобретение было создано, чтобы корчиться в муках и вредить своему создателю, но это не отменяло любви Альберта к монстру, которого взрастил для себя.

Эйбель наклонился к пленнику:

— Ну что, тварь, просыпайся. Пришел момент истины. Давай, открывай глаза и посмотри, куда ты вернулся…На свое место, мразь…в клетку, где и положено быть такому животному, как ты. Добро пожаловать домой, объект номер один.

Носферату приоткрыл глаза, тяжелые веки все еще закрывались, и он пытался сфокусировать взгляд. Слабый, но не сломленный. Как всегда — упрямый ублюдок. С какими генами он впитал эту идиотскую гордость, Эйбель знал прекрасно, и от того унижать и ломать Носферату доставляло невыносимое удовольствие.

— А ты, Альберт, смотрю, тоже вернулся к тому, с чего начинал… Решил так оригинально поблагодарить мразь за те деньги, которые клянчил у него?

Альберт презрительно усмехнулся:

— Научился отвечать… Я горжусь своим изобретением, Носферату. Жаль только, использовать больше не смогу. И да, я отблагодарю тебя. Обязательно.

Набрал в ведро еще воды, зная, что голодный вампир испытывает адские мучения, и чувствительность его кожи повышена донельзя. Каждая капля вызывает боль, как от ожога. Выплеснул на него еще одно ведро воды и дернул за кольцо цепи, поднимая полукровку с пола вверх, к потолку, с раскинутыми рукам. На разрыв, если натянуть сильнее, цепь сломает руки в предплечьях. Захрустели кости, но Носферату даже не поморщился. Терпеливая мразь. Выносливая. Если бы тогда Эйбелю не помешали — он бы создал целую армию таких вот убийц… Только проклятый ублюдок обвел его вокруг пальца. Кто мог подумать, что Викки влюбится в это чудовище. Непостижимо.

— Я за все тебя отблагодарю, и за то, что ты, тварь, трахал мою дочь, — взял со стола хлыст с шипами и сделал первый удар, рассекая плоть на груди, пуская первую кровь, наслаждаясь тем, как дернулось тело полукровки — за то, что обрюхатил ее, как сучку. МОЮ ДОЧЬ. Как же я мечтал содрать с тебя за это шкуру живьем.

Еще один удар, и большое тело ублюдка дернулось сильнее.

— За то, что она носила в себе твоё отродье и чуть не умерла.

Ударил еще раз, со всей силы, сдирая кожу струпьями, кровавыми лохмотьями, заливая кровью сильное тело и каменный пол.