Я усмехнулся и отпустил ее. Хочешь играть мы поиграем. Только тебе это вряд ли понравится. Мне уже нечего терять, а вот тебе есть. Тебе есть много чего еще терять, Нари… а мне остается потерять только тебя. Но тебя у меня нет. Так что мои руки развязаны.
— Второй вопрос был "для кого". Как думаешь, если я лично поеду к этому Азату, он скажет мне? Или, может, мне стоит сразу к Лусине за ответами или к Армине? К кому из них, а, Нари? Выбирай. Видишь, насколько я великодушен — я даю тебе право выбора.
Сунул кредитку в карман и посмотрел ей в глаза снова. Ожидаю реакции.
Отвела взгляд, собираясь с мыслями, стараясь унять ту дрожь, которая снова забиралась под кожу. Обхватила себя руками, впиваясь пальцами в плечи. Нарочно упоминает имена мамы и бабушки чтобы показать свою власть, свои возможности, то, что он может добраться даже до них в другой стране.
— Для моей матери, для кого еще, как думаешь? — огрызнуться, не глядя ему в глаза. Мне страшно. Страшно, потому что знаю, если сидела рассказала ему про деньги, то про ребенка, наверняка, тоже сказала.
— Она… сиделка твоя отказывалась помочь, и я про ребенка придумала.
Я почувствовал, как вдоль позвоночника зазмеились покалывания, как током, словно у зверя холка ощетинивается. И в горле тут же ком появился неглотаемый, свинцовый. Я схватил ее за затылок и дернул к себе.
— Какого ребенка?
Зашипела от резкой боли и вцепилась рукой в его руку, пытаясь ослабить захват. Его взгляд сузился, а там, на в глубине, на дне зрачков, те самые огненные искры вспыхивать начали, если не остудить — взовьются пламенем, и тогда сожгут обоих.
Процедила сквозь зубы, глядя ему прямо в глаза:
— Вымышленного. Я только что сказала тебе, Капралов. Деньги я матери отослать хотела, что непонятного? Болеет она сильно. Или ты думаешь, что меня в этой стране держит? Ностальгия?
Захват на затылке слегка ослабевает, но в глазах все то же неверие и ярость, и я продолжаю.
— Не веришь? Думаешь, зачем я комнату продавала? Чтобы мать вылечить. Или только ты у нас такой заботливый сын?
Вскинула голову, поморщившись от боли:
— Так у моей матери, благодаря твоим стараниям, нет больше сына, который так же бы заботился о ней.
Я на дне ее глаз страх увидел. Рябью. Едва заметной. Слишком много слов. Слишком много реакции и нервов на нечто вымышленное, на то, что не имеет значения.
А потом нож мне под ребро сунула и несколько раз прокрутила, сучка. У меня перед глазами опять почернело от ее слов, и я сам не понял, как впился в ее волосы на затылке и сильно потянул за них вверх, заставляя Нари встать на носочки.
— А у моей остался только я. Старшего сын твоей матери убил. — я его имя даже вслух произнести не мог, меня корежило от ненависти. Только плевком кровавым и ей в лицо, — Выстрелом в упор убил. Поняла?
Растянула губы в улыбку, стараясь скрыть боль. Он все равно не почувствует ее — скорее, будет наслаждаться ее отражением на моем лице. В горле костью вопрос застрял, куда он того Артема дел, который чувствовал меня лучше меня самого, которому не требовались слова, и он мог читать мои мысли и эмоции только по взгляду. Только почему-то испугалась, что ответит, что тот Артем не существовал на самом деле… что его придумала я сама.
Потому что сейчас я вот того Артема видела, который на суде на меня смотрел, в домике том проклятом, пока его полицейские арестовывали. Вот та же злость и ненависть в глазах. И у меня та же ненависть под кожей, ответной реакцией. Видишь, какая я отзывчивая, Артем? Взаимная до боли к тебе. Почти стопроцентно. Любые колебания в сторону ничтожны. Максимальные показатели. Осталось только разлюбить тебя окончательно. И когда-нибудь я это сделаю.
Шаг вперед, наступая на его ноги, а он даже бровью не повел, продолжает так же взглядом испепелять:
— Не смей наговаривать на него, сволочь. Артур не мог убить человека. Тем более, брата твоего.
Выпалила и тут же осеклась. В голове, будто наяву, крики его матери, требования вернуть сына. Обвинения. Сглотнула ком, застрявший в горле, и спросила онемевшими губами:
— Почему… почему она кричала, чтобы я вернула ей сына? Почему я?
Увидел улыбку на ее губах и, наверное, именно в этот момент я мог бы ее задушить. Впервые за все время, что она в моем доме, я испытал это желание снова. Сжать пальцами горло и не отпускать, пока не задохнется… как хотел до того, как нашел ее и привез сюда. Впечатал в стену и сдавил тонкую, нежную шею. Не хотел больше отказывать себе в этом удовольствии — видеть страх в ее глазах.