— Давайте. А ты не побудешь здесь немного, Нарине? Я ненадолго, — сиделка многозначительно посмотрела на меня, и я, выдавив из себя улыбку, молча кивнула ей. Когда она скрылась из вида за стеной особняка, я присела на корточки перед матерью Артема, разглядывая ее. Сердце замерло от жалости к этой слабой больной женщине, лишившейся всего, что она имела. И пусть не богатства, не сытую жизнь, но самое важное для жены и матери — мужа и сына. И не только их, но и себя. Что чувствует она в те редкие мгновения, когда приходит в себя? Какую боль в себе таит эта навязанная ей диагнозом психиатра застывшая маска безысходности? Кем бы она ни была ЕМУ, она в первую очередь была такой же пленницей, как и я.

Я протянула руку, чтобы вытащить из ее волос сухой лист, принесенный порывом ветра, как вдруг она схватила меня пальцами за запястье и сжала на удивление так сильно, что я даже вскрикнула. Поймала ее взгляд, и оторопела, увидев, как в нем появилась осмысленность… узнавание. Она узнала меня, ее зрачки расширились, а дыхание стало рваным и тяжелым.

— Тыыы… тыыы, — не говорит — шипит, продолжая удерживать меня за руку.

Я постаралась улыбнуться ей и мягко обхватила ладонью ее пальцы, пытаясь высвободить запястье.

— Здравствуйте, Мария Владимировна.

— Тыыы, — она сильнее впивается пальцами в мою руку, — верни мне Антона. Верни мне Антона.

Она почти кричит, а я беспомощно оглядываюсь по сторонам, ища глазами ее сиделку.

— Это ты забрала. Вы забрали. Вы все. Верни мне сына. Верни мне моего сына. Вернииии.

Я не поняла, что произошло дальше. Меня просто отшвырнуло от нее на землю животом вниз. Я снова вскрикнула, поднимаясь на ноги и растирая запястье ладонью. Артем сидел на корточках перед матерью и целовал ее морщинистые ладони, успокаивая, шепча тихо какие-то слова.

— Артем Александрович, — Светлана Викторовна подбежала к ним и всплеснула руками, глядя на нас троих.

— Успокойте ее, — Процедил сквозь зубы и, рывком содрав меня с земли, потащил за собой.

— Отпусти меня, ублюдок. Отпусти, — шиплю ему, стараясь не закричать, не напугать еще больше больную женщину, — отпусти или я так заору, что ее никто не успокоит.

— Только попробуй, дрянь, — прижал к себе, впиваясь пальцами в талию, а в глазах такая ненависть, которую никогда до сих пор не видела. Все же умеешь любить, Капралов? Хоть кого-то, кроме себя, но умеешь, — И я действительно закопаю тебя прямо под теми розами.

— Так сделай это. Прямо сейчас. Лучше под землей, чем под тобой.

— Не волнуйся, мышка, — снова отталкивает и широкими шагами к дому, продолжая тянуть за собой в дом, — я предоставлю тебе возможность сравнить, что лучше.

Опустила глаза на его руку и вздрогнула, увидев три пальца. У него на правой руке не было двух пальцев — мизинца и безымянного, а оставшиеся три будто были пришиты заново, уродливо и криво. Остановилась, не отрывая взгляда от них. Артем тоже остановился и молча следил за мной. Мне так кажется, я не знаю. Я смотрела на его изуродованную руку и слышала, как бешено забилось сердце, как его стук начал отдаваться в ушах, как начало колоть губы от желания пройтись по ней поцелуями. Стиснула собственные пальцы, чтобы не коснуться его. Медленно подняла голову и задохнулась, увидев безразличие в его взгляде. Усмехнулся и снова потянул за собой.

С ним бесполезно сопротивляться, бесполезно пытаться вырваться, охранники, горничная, сиделка, с интересом наблюдающие за нами, не позволят. Подмигнула, прибавляя шаг и проходя мимо молодого паренька в черной униформе охранника с торчащим на бедре пистолетом. Пусть лучше думают, что я любовница их хозяина, чем бесправная пленница. Просто у пленницы нет никаких шансов выбраться отсюда.

Но когда мы зашли в мою комнату, и он отпустил мою руку, отпрыгнула от него в сторону, приготовившись бороться до конца. Артем усмехнулся, медленно стягивая с себя кожаную куртку и бросая ее на кровать.

— Только попробуй подойди, попробуй дотронься до меня…

— Подойду, — делает шаг навстречу, а я отступаю назад до тех пор, пока не упираюсь в стену спиной, — и буду трогать столько, — вскинул руку, хватая за плечи и притягивая к себе, — сколько захочу.

Издевательски медленно проводит ладонями по плечам, по спине, сжимает ягодицы, впечатывая в себя.

— Не притворяйся, Мышка… Ты хочешь этого, — шепчет на ухо, обдавая горячим дыханием шею.

И я делаю то единственное, что способно его остановить… и меня. Способно погасить ощущение пламени под кожей от его прикосновений. Это чертово пламя ведь никуда не делось. Я думала, там остыли уже и угли, отсырели в реках моих слез, но он… он разжигает их так быстро и умело…

— А кто вернет сына моей матери, а, Капралов? Матери, которая вспоминает о сыне не в редкие минуты сознания, а думает о нем постоянно?

Он вскидывает голову, и я рада этой его ярости в глазах. Пускай лучше пляшет языками пламени ненависть, а не похоть.

— Нечего сказать, да? Тебя хвалят, тобой восхищаются… все эти людишки, которых ты за деньги купил. Кайфуешь от того, как дуришь их, Капралов? Они подозревают, в лапах какого чудовища находятся?