— Не мог значит? Неужели? Да что ты знаешь о своей семье, девочка? Любовь к родным не отменяет их преступлений. Думаешь, кто уехать меня заставил? Кто дом наш сжег? Я б его, мразь, еще тогда… но не смог, потому что брат твой. Потому что думал, ты уедешь со мной. Думал, ты не такая, как он и как отец твой, — я пальцы сжимал по мере того, как говорил, но в ее глазах не было ужаса… скорее, удивление и отчаянное неверие моим словам, — а потом… потом он брата моего убил. Вот почему она тебе это кричала — из-за тебя убил. Все из-за тебя. И отец мой повесился, и она теперь вот такая из-за тебя, — сдавил горло сильнее, — а когда я его пристрелил, как собаку… бешеную.

Ее глаза округлились, и она начала ртом воздух хватать, цепляться за мои руки.

— Он сам ко мне приехал. САМ. Мать твою. Он приехал меня убивать, потому что понял все о нас. Требовал снова тебя бросить и валить отсюда. У меня выбора не оставалось… Точнее, не так. Был выбор: или он, или я. Ясно? Или он, — сдавил так сильно, что она захрипела, — или я, — Смотрел на ее задыхающийся рот, на слезы в глазах, и знал, что они не от удушья, а от слов моих. Видел вместе с диким отчаяньем на дне расширенных зрачков. Прислонился лбом к ее лбу, тяжело дыша, вскрывая этот нарыв с безжалостностью психопата мазохиста, — А кого бы выбрала ты, мы уже оба знаем, Мышка.

И руки сами разжались. Нервно достал сигареты из кармана и сунул в рот дрожащими пальцами, глядя как она сползает по стене.

Нельзя лгать вот так… на надрыве. Лгать с этой жаждой убийства во взгляде, в пальцах, сжимающих горло все сильнее. А я не их чувствую, а ту самую проволоку с шипами, чувствую, как снова по тем же ранам вонзается в тело, и меня выкручивает от дикой боли. Глотаю открытым ртом воздух, пытаясь ладонью содрать с себя эту чертову петлю, продолжая смотреть на него, на руки его трясущиеся, на взгляд злой… но открытый. Ждет моей реакции. А я… мне сказать нечего. Да и что могут сказать трупы? Он сам понимает, что убил меня этими словами? Качаю головой из стороны в сторону, глядя на его ботинки, не поднимая глаз к его лицу. Не могу видеть его сейчас. Невыносимо. Сжала ладони в кулаки и выдавила из себя, продолжая рассматривать носки его обуви.

— Ложь… Я видела запись. Ты лжешь. Ты лжешь, будь ты проклят.

И я рассмеялся. Мне орать хотелось, а я просто хохотал, захлебываясь дымом и глядя на нее сверху вниз. Наклонился и поднял Нари с пола, сжимая под руками, снова впечатал в стену.

— Вот теперь по-настоящему больно, правда? Где болит? Под ребрами слева? А я с этим живу со дня смерти Антона, после похорон моего отца. С того дня, как мать узнавать меня перестала, — она висит на моих руках и в глаза не смотрит, дрожит вся и я вместе с ней. Тряхнул посильнее, заставляя на себя смотреть, — Что ты видела? То, что Грант твой прислал? То, что он для тебя вырезал? Если б в суд пришла в тот день, когда защита выступала, увидела б все кино целиком. Но тебя там не было. Не было, мать твою. Потому что тебе это было не интересно, ведь так?

Пальцами волосы с ее глаз убрал и взгляда отвести не могу. Только прочесть ничего не получается, словно стена там непробиваемая. Нари словно даже меня не видит. Сквозь мое лицо смотрит.

— Но ты меня приговорила, да? Я заведомо для тебя был виновен. Изначально. Потому что я чужой. Пока за паспортом для тебя ездил… — и снова смеюсь, меня колотит в лихорадке, и я не могу остановиться, — ты меня ментам сливала… Бляяядь, Нари, лучше б ты мне глотку перерезала тогда кухонным ножом или в сердце его вогнала… плевать, даже в спину, но не так. Не как с тварью.

Когда руки разжал, она пошатнулась, а я подхватил снова.

— И я уже проклят, Нари… Давно проклят.

Невольно щекой к ее холодной щеке прижался… гладкая, такая гладкая. Вряд ли прижмусь когда-нибудь снова. Кажется, эта история к концу подходит. Мы в финале. Хэппи энд не предвидится. Ни для кого.

— Так кому деньги посылала? Хоть раз правду мне скажи. Один единственный.

Съежилась на полу от смеха его страшного, с нотками горечи и злобы. Заледеневшими ладонями к ушам, чтобы закрыть, не слышать, как издевательски хохочет. Лучше бы ударил, лучше бы задушил сейчас, чем вот так медленно окунать в эту бездну. Все глубже и глубже… и мне не выбраться оттуда. Только пытаться не захлебнуться собственной болью, которую он своей оглушительной, беспощадной правдой обрушивает. Меня не было… не было всего одно заседание. Я плохо себя чувствовала и элементарно не смогла даже вызвать такси. Корчилась в своей съемной квартирке одна, схватившись за живот и страдая от тошноты. Тогда я списала все на переживания.

Впечатывает в стену, трясет за плечи, а у меня в горле комом крик, требование, чтобы сделал еще больнее… чтобы убил физически… что угодно, только не заставлял задыхаться его словами, обвинениями.

Непослушными губами повторяю за ним, поднимая глаза, захлебываясь той болью, что отражается в его взгляде… Ты ведь тоже до боли взаимный, правда, любимый?

— Паспорт?