Сейчас я закапывал свой труп… и я даже не поставлю там дощечку или памятник. Такие должны гнить безымянными. Все чего я хотел на данный момент, это счастья ей. Настоящего, такого, как рисовал в своих мечтах для нас. Теперь у них есть для этого все. Я отдал им то, что смог отдать. Прости меня, маленькая, у меня больше ничего нет. Я бы сердце тебе, но оно страшное, черное, зачем тебе такое? Я бы жизнь тебе, но она и гроша ломаного больше не стоит. Меня сольют со дня на день. Я бы душу тебе… но она и так у тебя. А больше мне нечего дать. Кто-то другой даст тебе намного больше… а я… я тебя не достоин. Прав был твой брат. Гореть ему в Аду вместе со мной. Но он был прав. Разные мы с тобой, и у каждого своя правда. Не надо было мне тебя трогать. Хотя, черта с два, я жалел о тех минутах, что провел с тобой. Мне в жизни больше и вспомнить нечего, кроме тебя.
Чужая страна… чужие люди. Я чувствовал себя как в стане врага. Это были первые мысли, когда мой самолет приземлился в Ереване.
Ехал в такси и вспоминал все эти последние дни с ней вместе. Молчаливую огненную бойню изо дня в день. Почти без слов. Я прихожу, она ждет. Я знаю, что ждет с этим взглядом загнанной волчицы. Знает, зачем пришел. Жмется к стене, тяжело дыша.
Пока трахаю, царапает мне лицо, спину, а я вдираюсь в ее тело с бешеным остервенением, заламывая ей руки, насильно кусая губы, язык, пока не перестает вырываться, пока не начинает извиваться подо мной. Все молча. Только стоны, звуки борьбы, рычание и вопли оргазма. Так же тяжело дыша, вытирая кровь с лица, выхожу от нее, пошатываясь и проклиная суку за то, что не могу убить, как грозился, не могу закопать… да что там, даже ударить не могу. Только давить до синяков и руки удерживать, пока сама не впивается мне в плечи, выгибаясь под ударами моей плоти. Уходил от нее, шатаясь, как пьяный или наркоман под дозой, который только что получил мощнейший яд в кровь, и знал, что приду за новой уже скоро. Упрямая ведьма. Она изменилась за эти годы, стала иной. Пропала ее нежность, пропала мягкость. Стерва ядовитая. Смотрела так, словно грудину мне руками разрывала, а меня это заводило до сумасшествия. Кончает подо мной и ни слова. Даже имени не называет. Горло сдавливаю, требую сказать, головой об пол или о стену, не сильно, чтоб напугать, а она глаза закатывает, бьется в оргазме и ни слова. Я руки разжимал и кулаками возле ее лица, с обеих сторон, а она даже не шевелится, словно знает, что ее не ударю. Один раз с ней до утра остался, а она молча разрыдалась. Не тогда, когда насиловал ее, рвал на ней одежду, заламывал руки… а когда рядом с собой уложил и просто обнимал, удерживая у себя на груди. Ударил по щеке и ушел к себе.
После того раза не приходил к ней несколько дней. Вету к себе привез, а у меня не встает на нее. Она и ртом, и змеей по мне, а я не хочу. Дал денег и сказал, что все кончено. Прогнал. Вернулся опять к Нари за дозой своей. Кончал в нее и орал от наслаждения. Потому что, мать ее, запредельно с ней. По-настоящему… и похоть бешеная от взгляда ее лихорадочного, дьявольского. В лицо мне впивается, а я ее пальцы к себе в рот, и ее выгибает подо мной ответной похотью. Меня иногда это доводило до безумия. Как думал о тех, кто трахал после меня, о ее старом козле из Штатов, о других мужиках, с которыми вот так же… и на колени ее ставил, чтоб запачкать собой везде, чтоб толкаться ей в рот и размазывать по ее лицу свое семя, а потом уходить к себе и в душе смывать кровь с царапин и трястись от любви к ней и от ненависти к нам обоим.
А сейчас шел по улицам ее родного города и улыбался. Мне казалось, я в душу к ней влез и иду по ней грязными ботинками. Разорвал ей грудную клетку и рассматриваю изнутри то, из чего создана моя Нари. Тогда я еще считал ее своей, упивался своей силой, хитростью и местью. По сути, сам себе могилу рыл. Бродил "с лопатой" по маленьким улочками и искал место, откуда первый комок земли брошу. Я за правдой приехал. Знать хотел, что именно упустил за четыре года, что сидел. Думал, врет все она. Не верил, что матери деньги шлет или родственнику какому-то. Может, вообще одному из своих, тех, что "после меня". Почему в этот раз она так истошно кричала мне, чтоб не смел ее семью трогать, чтоб не ездил никуда. Чтоб сжалился и оставил их в покое, а она… она на все согласна. На все, что я захочу. И стало до смерти важно знать почему. Что она от меня прячет? Неужели и правда ребенка? Чьего? Моего?
Дружелюбный и веселый таксист привез меня по указанному адресу, и я впервые содрогнулся от той вопиющей бедности, что там увидел. Старые малоэтажные дома, кривые лавочки, ребятишки чумазые бегают. Детство мое напомнило. Сами так жили почти в нищете, но вроде и счастливые.
Невообразимый контраст с центром, через который я проезжал. Там — величественные здания, старая архитектура или, наоборот, высокие современные постройки, фонтаны, поющие, как сказал таксист… а здесь — самая бедность процветает во всем своем неприглядном виде.