Заперев девчонку в комнате, я пошел смотреть. Да, раньше меня это нисколько не волновало. Ни кто она, ни как выглядит ее родительница, есть ли у нее сестры. Да ни хера меня о ней не волновало. Волновал только один факт: эта маленькая сучка — дочь Графа. Она — мой ответ за смерть братьев, она моя козырная карта, она — мой долбаный мат Воронову. Способ поставить его на колени. И я поставлю. И его, и ублюдошного Зверя, которого боятся все вокруг и трясут яйцами от ужаса. Все, кроме меня. Во мне самом живет такой зверь, который способен сожрать живьем тысячи таких, как Макс. Хотя я всегда умел оценивать силы противника. И прекрасно понимал, что эти двое серьезные враги. Враги на всю жизнь, кровные, так сказать. Что ж, придадим этому слову особый смысл. Смешаем нашу кровь.
Что они сейчас делают? Ищут. Да, мои родные? Вы ищите…Что вы там предприняли? Награду за мою голову, за ее голову, взятки в полиции, всех людей на уши. Сами рыщите, сводите концы с концами, а хер вы их сведете. Потому что эта дорожка не приведет вас ко мне. Ни одна не приведет. А еще, потому что я убил каждого, кто мог меня слить. Да, убил, просто потому что они могли потенциально указать на похитителя. Куда бы вы ни ткнулись, вас будут ждать мертвецы и тишина. Нет, я не поручал это своим людям. Зачем? Я прекрасно справлялся сам. Когда-то отец очень любил с моей помощью зачищать свои косяки. Как они меня называли? В своих кругах…Смерч. Потом эта кличка забылась, и сейчас лишь единицы знали, кем был сын самого Амирхана.
Я не делил жизнь на черное и белое. Нет. У меня не было такого цвета — белый. Я его больше не различал. Только черный. Только тьма и мрак в которой жили мои мертвецы. Мое личное кладбище за спиной. Страх? А что это такое? Мне он не знаком. Полная атрофия. Помню вердикт одного умного дяди-психиатра: «отсутствие чувства самосохранения, неконтролируемая агрессия…скрытая, чем и опасная для окружающих, социопатия, маниакальные состояния». Он зачитывал эти диагнозы моему отцу, когда я был еще подростком. Его это не сильно впечатлило, и он решил, что все проблемы можно решать кнутом, а если не помогает, то нет ничего лучше армии. Отряда ополченцев, куда он отправил своего младшего сына «чтобы дурь выбить». Вот там исчез страх…Полностью и навсегда. Там начал исчезать белый.
Так что скоро, Граф, ты будешь рыдать кровавыми слезами и искать способ найти ее похитителя, любой способ. Или просто…захочешь знать, что она жива.
Потом…позже я понял, почему ОНА так меня раздражает. Белый цвет. Нет. Не только ее волосы, не только ее нежная кожа. А все. Все, что касается ее, имеет белую ауру. Она пахнет чистотой, молоком и ванилью. Отдает чопорностью и высокомерием Воронова, отдает его воспитанием, его семейством. Им самим. Хотя и совершенно на него не похожа. Разве что мельком. Какими-то отдельными чертами. И ее строптивость, ее дерзость, то, как она отвечала мне, то, как нагло смотрела, заводило и злило одновременно. Мне до боли в суставах хотелось ее сломать, запятнать и испачкать ее чистоту, сменить запах ванили на запах крови. Хотелось, чтобы она страдала и рыдала каждый день. И потом…потом, чтоб Воронов знал, как она несчастна, и ни черта не мог сделать. Чтоб ему было больно каждый долбаный день…Но это будет потом. Сначала она ляжет под меня, лишится девственности и забеременеет моим ребенком. Только потом Воронов узнает, где она и чья она теперь.
И меня затрясло, когда я понял — она знает, кто я такой. Знает, кто такие Нармузиновы. И в ее глазах вспыхнул ужас. Мне понравилось намного больше, чем дерзкий вызов и презрение. А еще…еще я не думал, что посмотрю на нее, как на женщину. Что может возбудить в почти ребенке, который младше меня на чертову тучу лет, годится мне в дочери? Но, блядь, я посмотрел. Я не просто посмотрел, а ощутил, как дернулся член у меня в штанах и поджались яйца, когда увидел это ангельски-невинное личико с такой уверенностью утверждавшее мне, что ее отец заплатит…А потом посмотрел на ее губы. Такие по-детски пухлые, такие сочные. Представил, как поставлю ее на колени и упрусь членом в этот рот, и как она невинно его откроет, принимая меня. С этой мыслью набросился на ее губы, кусая за нижнюю так, чтоб ощутить привкус ее крови во рту. Какого-то хрена мной овладел дьявольский голод, какая-то нечеловеческая похоть.