— Псих! Отпусти меня! Больной ублюдок!
Пытаюсь вырваться, но он слишком сильный, слишком высокий и сильный. Сжимает одной рукой мою шею, а второй держа душ над моей головой. Ноги скользят на мокрой поверхности, и я едва не падаю. Он не даёт, прижимая своим телом к стене ванной.
— Придурок!
И наплевать, что каждое моё слово раззадоривает выродка ещё больше. Злит его. Скорее всего, никто и никогда не оскорблял его так, как я последние несколько минут.
— Смирно стой!
Цедит сквозь зубы, поворачивая кран свободной рукой, и теплая вода сменяется ледяной.
— И прекрати меня оскорблять. Иначе пожалеешь!
Реально больной! Стоит сам под холодными струями, мокрый насквозь, склонился к моему лицу так, что я вижу капли воды на длинных черных ресницах. На мгновение застыла, не веря в происходящее, пока он выдавливал шампунь на мои волосы и вдруг начал неуклюже, грубо массировать голову.
— Зачем?
Вдруг осознав, что эти его действия…они отвлекают. Они убирают чувство тошноты, такое привычное от близости мужского тела. Сейчас их нет. Наверное, мое подсознание в глубоком шоке просто охреневает от происходящего, позволяя рассмотреть плотно сжатые губы, по которым скатываются прозрачные капли. Он что-то ответил, сверкнув ровным рядом белых зубов, и я вскинула голову кверху и едва не столкнулась с его подбородком лбом.
— З-зачем вы это д-делаете? Всё это.
Кажется, он решил, что я замерзла, что воспитательный процесс можно приостановить, потому что холодную воду вновь сменила тёплая. А я чуть не усмехнулась. Если бы ты знал, что после того случая я принимала только холодную ванну. Мне нравилось, как в такой воде отмирало чувство осязания…
— Ты же не захотела принимать душ сама. Значит, я тебе помогу.
Ииии… паника! Вновь бесцеремонно ворвалась под кожу. Потому что он протянул руку к моей кофте.
— Нн-не надо. Я с-сама. Пожалуйста.
Поднимаясь на цыпочки, чтобы посмотреть в его глаза. Только убери свою руку. Не прикасайся больше, пожалуйста…и замереть, когда он едва не отступил, видимо, увидев что-то на моем лице. Что-то, что удовлетворило его желание напугать? Подчинить?
Молчание. Тяжёлое. Гнетущее.
— Хорошо. У тебя десять минут.
Отступает, вылезая из ванной. Бросил взгляд на себя в зеркало и впервые за столько времени чертыхнулся, недовольно зыркнув на меня карими глазами.
— Завтра в десять утра регистрация нашего брака. Сегодня выспись. Ты должна хорошо выглядеть завтра.
— ЧТО?!
Он вдруг улыбнулся. Страааашно так улыбнулся. До мурашек. Слегка склонив голову и явно видя перед собой что угодно, но не меня.
— Ты же не хочешь огорчить папочку своим несчастным видом на наших свадебных фотках?
Это же сон, да?
Какой-то сюрреалистический, какой-то невероятный сон, который закончится, как только я открою глаза. Поэтому ещё и ещё щипаю собственные запястья в тщетной попытке проснуться. Раньше мне это удавалось. Каждый раз, когда мне снились кошмары, моё подсознание позволяло эти манипуляции — вынырнуть из страшного болота на поверхность реальности. Проснуться и жадно хватать воздух, щипая свои руки. Однажды папа заметил их. Синяки на моих запястьях. Я так и не смогла ему сказать правду. Не смогла объяснить, что каждый синяк — это доказательство моей победы над кошмаром. Доказательство того, что я проснулась. Но сейчас…сколько синяков останется на моей коже, пока я смогу вынырнуть наружу?
— Прекрати.
Вздрогнуть, потому что он заметил. И почему-то схватил мою руку. Сильно сжимает мои пальцы своими. Горячими. Обжигает ими. Но это не помогает. Это не возвращает меня к реальности. Я всё ещё в дурном сне. В нём я стою в ЗАГСе в длинном белом платье рядом со своим похитителем во всём чёрном. Вокруг нас какие-то незнакомые мне люди. Кто-то даже с оружием и не скрывает его. У них закрыты чёрными масками лица. И я не знаю, из-за кого они здесь. Из-за меня или из-за регистратора, которая бегло читает что-то по большой яркой бумажке. С цветочками. С, мать её, цветочками!
Кто-то смеётся. Наверное, кто-то, наконец, адекватный в этом театре абсурда, понимающий, что ТАК свадьбы не проходят. Кто-то так громко смеётся, что регистратор удивлённо останавливается, бросая странный взгляд на меня и тут же другой, испуганный, — на моего похитителя.
— Успокойся!
Это он мне что ли? Снова цедит сквозь зубы, и я не в силах остановить истерический хохот, раздирающий грудь, поворачиваюсь к своему жениху. Что ему не нравится? Почему на этих острых скулах заходили желваки, а тёмно-карие глаза вновь сужены и смотрят на меня со злостью. Что ему не нравится? Зато на фотках я не буду несчастной.
— Ты же, — всё же пытаясь сдержать порывы смеха, — сам, ты саааааам сказал, что я должна быть счастливой…ахахаха…на фотках.