И я подчинилась. Подошла так же опустив глаза, как и жена Махмуда.

— Шить умеешь?

— Нееет, — так быстро и испуганно от одной мысли о том, что он спросил стало плохо.

— Все женщины умеют шить там, откуда ты приехала. Пуговицы пришивать ты точно умеешь. Давай, заштопай меня. Мне не удобно самому.

— Я не…не могу.

Попятилась назад, но Аднан схватил меня за руку и дернул к себе заставляя опустится вниз на подушки и чуть ли не упасть на него. Протянул мне иголку.

— Зашивай! Иначе на кой черт ты мне сдалась если от тебя никакого толку? Не зли меня!

— Я …я не могу.

— Почему? — взревел, глядя на меня исподлобья.

— Мне придется причинить тебе боль.

Раздался хохот такой оглушительный что я зажмурилась.

— Не льсти себе, девочка. Для того чтобы причинить мне боль не достаточно одной иголки. Давай. Зашей меня.

Тяжело дыша я приблизилась к нему, сжимая в руках иголку и чувствуя подступающую к горлу тошноту от осознания, что придется колоть его иголкой, а ведь совсем недавно я представляла себе, как вонзаю в его сердце нож.

— Давай. Представь себе, что это просто дырка в твоем платье. Ну! Приступай!

Я набрала в легкие побольше воздуха и силой проткнула кожу меня тут же повело и закружилась голова, я просто поплыла. Рука Аднана подхватила меня за талию, и он усадил меня к себе на колени.

— Эй…Альшитааа…посмотри на меня.

Мои глаза затуманило недомоганием и к горлу подкатывали комья, а руки дрожали так, что казалось они ходят ходуном.

— Мне надо чтоб ты это сделала. Просто возьми иголку и заштопай эту прореху. Мне не больно. Но если ты не зашьешь я могу остаться без руки, и ты будешь в этом виновата.

Я сидела у него на коленях лицом к лицу и смотрела на эту жуткую рану, которую предстояло еще и колоть иголкой.

— Ты сможешь. У тебя нет выбора.

Я посмотрела ему в глаза и тихо сказала:

— Выбор есть всегда.

— Верно. Всегда. Даже отсутствия выбора тоже чей-то выбор. Так во в этом случае ты не выбираешь, и я выбрал за тебя.

Я прикоснулась к его плечу, и он вдруг сильно вздрогнул, а я посмотрела снова ему в глаза и опустила взгляд на рану. Это просто дыра и я зашиваю ее как и одежду. Продеть иглу, захватить материю, перекинуть иголку на другую сторону.

Когда сильно проколола край раны Аднан слегка вздрогнул, а я неожиданно для себя погладила его по груди, словно успокаивая, даже не знаю кого себя или его. Голая кожа под моей ладонью такая шелковистая и гладкая. Снова взгляд в его глаза и теперь уже вздрогнула я, потому что он не отводит от меня своих невыносимо зелёных глаз.

— В близи твоя кожа такая же прозрачно-белая как жемчуг. У моей матери было жемчужное ожерелье. Бусины были такого же цвета, как и твоя кожа. В твоей стране мужчины сходили по тебе с ума.

Не вопрос, а утверждение. Мне захотелось рассмеяться, и я не удержалась и усмехнулась уголком рта.

— Что смешного я сказал?

Я сдвинула края раны и чувствуя, как кружится слегка голова снова проколола кожу.

— В моей стране цвет моих волос слишком необычен, а цвет моей кожи вызывает отвращение. Мужчины никогда не сходили по мне с ума.

— Ловкая ложь.

Еще стежок и от нервного напряжения я повертелась у него на коленях, чувствуя, как затекла спина.

— Кем была твоя мать?

— Русской.

В этот момент я нечаянно его уколола, а он зашипел и сильно сдавил мои ребра руками.

Его руки на моих бедрах очень горячие, жгут через тонкую ткань. А я смотрю на его лицо и не могу оторвать взгляд, сжимая иголку что есть силы и тяжело дыша.

— Прости…я не хотела.

— Хотела. Но не сейчас, да?

Уголок рта вздернулся вверх, а глаза прожигали насквозь. Мне иногда становилось страшно что он читает мои мысли. Животный магнетизм, дикий, бешеный нрав совершенно не похожий на наш менталитет. И эта красота от которой становится и страшно, и больно одновременно. С ним не мог сравниться ни один мужчина из всех, кого я когда-либо знала. Когда он прикасался ко мне и зелень в его глазах начинала блестеть как изумруд на солнце у меня начинало жечь в груди и захватывать дух. Словно я на нескончаемом аттракционе и постоянно меня переворачивает вверх ногами. Я боюсь, меня тошнит от скорости и все же…есть в этом сумасшествии что-то ненормально притягательное.

— Нет. Я не люблю причинять боль. Она меня пугает…чужая боль. Мне в этот момент хочется умереть.

Взгляд стал до невозможного острым, изучающим, словно он сканировал меня и не верил тому, что я говорю.

— Люди боятся только собственной боли. Иногда боли своих близких. На остальных плевать. Многие с готовностью готовы отрезать кому-то руку и сожрать если голодны или отдать голодным детям.