Андрей одной рукой обхватил меня за талию и потянул на себя, заставляя сесть сверху. Резко дернул юбку наверх, не выпуская изо рта болезненно ноющий сосок, покусывая его, обводя языком, заставляя меня выгибаться навстречу ласке и зарываться в его волосы дрожащими руками. Казалось, я умираю от голода, от сумасшедшей жажды, когда все тело пересохло в ожидании хотя бы капли… и теперь это было торнадо примитивного желания получить его, получить все, что он давал мне когда-то. Тело помнило каждое прикосновение, запах, голос, стоны, крики и требовало все и немедленно. От нетерпения меня трясло, я сама сбросила блузку на пол, извиваясь на нем, впиваясь в затылок, притягивая к груди, запрокидывая голову и закатывая глаза от наслаждения. Я не хотела ласк, никаких прелюдий, никаких слов и поцелуев, я хотела его в себе. Немедленно, быстро и глубоко, словно в каком-то страхе, что он исчезнет… что я не успею.

Андрей сильно вжал меня в себя, и я почувствовала, как трусь о его эрекцию пульсирующей плотью, качнулась на нем, и мы оба застонали от дикого нетерпения. Поднимаясь ладонью по моей ноге вверх, по внутренней стороне бедра, уверенно скользнул между моих ног, отодвигая полоску трусиков в сторону и проникая в меня пальцами, заставляя прогнуться и вскрикнуть, сжимаясь вокруг них и чувствуя, что я сейчас кончу… так быстро, так неожиданно и мощно, выплескивая голод, скопившийся за все эти годы одиночества.

— Мокрая… такая мокрая. Хочу тебя, — выдыхая мне в губы, — хочу сейчас.

Потянул за руку, прижал к своему паху, заставляя обхватить его эрекцию.

— Расстегни.

Дрожащими пальцами потянула за змейку, закусив губу.

— Быстрее, Лена… быстрее, — задыхаясь, обжигая меня жадно приоткрытым ртом, скользящим по моей груди, шее, ключицам. Сжал одной рукой за ягодицы, слегка приподнимая и выдохнул со свистом сквозь стиснутые зубы, когда я обхватила член, направляя в себя, рывком дернул меня вниз, заполняя до упора. Запрокинул голову, закатывая глаза, громко застонал.

— Да, — хрипло, делая первый толчок во мне, заставляя изогнуться, подставляя напряженные до боли соски под жадные губы.

— Чувствуешь, как хочу тебя?

— Да, — теперь мой голос, срывающийся, низкий, который, кажется, не принадлежит мне, так жалобно он звучит… Приоткрыла пьяные глаза, увидела, как под повязкой проступила кровь, и замерла.

— Андрей, — задыхаясь, — остановись… твоя рана…

Усмехнулся, накрыл мою грудь ладонью, приподнимая другой рукой за талию и насаживая на себя сильно, жестко, заставляя вскрикнуть и протяжно застонать, впиваясь в его плечи.

— Обезболивающее… моя доза.

Наклонил к себе, не давая думать, жадно впиваясь в мои губы короткими поцелуями-укусами.

— Двигайся, Лена… — сжал сильно за ягодицы, зарычал, — двигайся, давай… — снова пожирая мой рот, играя с соском большим пальцем, — давай, девочка.

Я сорвалась именно от этих слов, от этого голоса. Почувствовала, как тело замерло на доли секунд, а потом все внутри разорвалось на атомы сумасшедшего наслаждения, обжигая кожу, каждый миллиметр… тонкой проволокой дикого, ослепительного оргазма. Быстро сокращаясь вокруг его члена, чувствуя, как управляет мной, двигая на себе все быстрее, продлевая удовольствие, как кусает грудь, впиваясь пальцами в мои ягодицы. В унисон его хриплый стон и секунды, когда трясет обоих до полного изнеможения.

Когда даешь себя приручить, потом случается и плакать. 

(с) А. де Сент-Экзюпери

Я жила у Макса уже больше недели, а мне казалось, целую вечность. В моей жизни наступили какие-то странные, непонятные мне времена. Первые дни мне хотелось дать деру, потому что я не привыкла, чтоб меня ТАК воспитывали, а он воспитывал. Делал это, конечно, своеобразно, чем бесил меня неимоверно. Для начала он почему-то решил, что девочки одеваются иначе, чем я привыкла, и завалил меня какими-то идиотскими платьями, юбками, джинсами в обтяжку и всякими побрякушками, которые я не знала, куда цеплять, а оказалось — это заколки для волос, всякие резинки. Не знаю, какая из его "домработниц" помогла ему выбирать весь этот хлам, но я долго не соглашалась все это примерять.

— Я не кукла Барби. Нечего на меня цеплять юбочки и платьица.

— Да, ты бомж Даша с кучей вшей, грязная, ободранная и похожая на девчонку, только если сильно присмотреться.

— Присмотрелся? Значит, все же похожа. Я не буду носить все это дерьмо.

Он как всегда усмехнулся вот той самой улыбочкой, от которой у меня одновременно возникало желание вцепиться ему в лицо или содрать губами эту улыбку с его губ. Узнать, какой у нее вкус: остро-горький или терпко-сладкий. Мне казалось, что она на вкус, как черный кофе, который он заваривал по утрам и приучил меня к нему, как и к многому другому, чего я раньше никогда не пробовала.

— Либо ты одеваешься, как человек, либо ходишь голая. Выбирай.

Осмотрел с ног до головы и снова усмехнулся — нет, все же вцепиться в лицо ногтями намного вкуснее.

— Это не выбор, а идиотский ультиматум.