Я снова опустила взгляд к его животу с кубиками пресса под смуглой кожей. У него такое красивое тело. Изменился за эти годы. Появился налет самоуверенной наглости и вызывающего понимания собственной власти над женщинами. Такое появляется с годами, когда позади бесчисленные количество побед и разодранных в клочья сердец. Мое он разодрал когда-то точно так же. Не нужно причинять боль, чтобы убить, не нужно бить словами, можно просто вышвырнуть на обочину жизни и проехать рядом, как мимо ненужного мусора или хлама. Равнодушие и молчание ломают похлеще любых оскорблений и унижений. Коснулась кожи на боку холодными пальцами. Зажмурилась. Под ладонью бархат. Горячий. Обжигающий. Каждая пора впитывала прикосновение, заставляя сердце пропускать по удару, захлебываться восторгом. Я не могу его резать. Я не могу всадить в него нож и ковыряться там, как в куске говядины. О Боже. Я журналистка, а не мясник или хирург. Я кроме столового ножа ничего в руках не держала, я курицу разделывать не умею — мне плохо, а о том, чтобы препарировать человека, и речи быть не может.

— Ты не можешь ее вытаскивать с закрытыми глазами. Смотри и поддевай ножом. Лена. Если ты этого не сделаешь — начнется заражение. Ты же не хочешь, чтобы я здесь вырубился и подыхал у тебя на руках?

Хлебнул коньяк из горлышка бутылки и сжал мое запястье.

— Давай же. Не тяни, я тоже, черт возьми, готовлюсь. Я же не суперчеловек. Режь, черт возьми.

Я всунула лезвие в рану и почувствовала, как сильно он напрягся, а у меня по спине побежали ручейки пота. Меня так сильно затошнило, что, казалось, я сама сейчас потеряю сознание. Если он закричит или застонет — я умру. На месте. Кончик ножа в глубине раны лязгнул о металл, я поддела пулю и ковырнула. Она выскочила наружу, отлетев в сторону, несколько раз подпрыгнула на паркете и покатилась по полу. Андрей тихо застонал и, едва я успела опомниться, плеснул коньяком на бок. Зашипел, выругался сквозь стиснутые зубы, закрыв глаза, тяжело дыша.

Я сама задыхалась, по щекам потекли слезы. Мне стало страшно, что если бы они попали на несколько сантиметров выше — он бы сейчас не лежал в этом кресле. Я могла потерять его навсегда… и у меня не осталось бы ничего, кроме тринадцати лет обиды и одного года воспоминаний, и не единого шанса начать все сначала.

Дрожащими пальцами приложила к ране сложенный в несколько слоев кусок ткани и посмотрела на Андрея — бледный до синевы, на лбу такие же капли пота, как и у меня. Невольно провела пальцами по его щеке, вытирая испарину, он вдруг улыбнулся, а я медленно выдохнула и уткнулась головой ему в плечо.

— Все хорошо… Все хорошо. У тебя получилось. Ты молодец.

Обхватил мое лицо ладонью, заставляя посмотреть себе в глаза:

— Жить точно буду, я же обещал.

Чуть поморщился, приподнимаясь, позволяя мне начать бинтовать его торс. Для этого пришлось обнимать его двумя руками, и когда я перехватывала бинт у него за спиной, то невольно прижималась к нему всем телом, вздрагивая каждый раз, когда касалась грудью его голой груди. Ничего не имеет большую память, чем прикосновения и запах. Это условный рефлекс, это как зависимость от наркотика, при виде которого мозг воспроизводит полученный ранее невыносимый кайф, и тут же захлебывается примитивными инстинктами — получить свою долю удовольствия немедленно.

Почувствовала, как Андрей зарылся пальцами в мои волосы, привлекая к себе. Судорожно сглотнула, продолжая бинтовать, а его пальцы скользили по затылку, по моей спине, я чувствовала, как меня начинает трясти от его близости и кипящего в крови адреналина. К черту все то, что нужно говорить, к черту какие-то навязанные шаблоны, стереотипы. Нет ничего важнее, чем чувствовать его, нет ничего более желанного, чем его ласки и поцелуи, и пусть я потом пожалею, пусть я потом буду ненавидеть себя за слабость, доступность, но я слишком сильно этого хотела, чтобы сейчас отталкивать.

Едва я закончила перевязку, как Андрей резко притянул меня к себе, несколько секунд смотрел на мои губы, а потом жадно набросился на них и я всхлипнула, отвечая на поцелуй, превращаясь в сорвавшееся с цепи голодное животное, которое само, обезумев, бросилось в лапы охотника. Сильнее прижал к себе, лихорадочно скользя ладонями по моей спине, вытаскивая блузку из юбки, тяжело дыша мне в рот.

Какие горячие у него губы, жесткие, властные, переплетает язык с моим языком, а мне кажется, я за считанные секунды взлетела в дикую высоту и теперь на бешеной скорости лечу вниз, в пропасть. В какое-то слепое безумие, откуда не будет возврата. Попыталась отстраниться, но Андрей впился в мои волосы на затылке, удерживая, и рванул блузку за воротник, пуговки посыпались в разные стороны, не давая мне опомниться, он наклонился к моей груди, потянул зубами край лифчика, обнажая и жадно обхватил губами сосок. Все мое тело прострелило током и сорвало тормоза, затянуло все мысли маревом сумасшествия. Возбуждение было настолько сильным и стремительным, что от неожиданности я громко застонала и почувствовала, как болезненно потянуло низ живота, как стало влажно между ног. Слишком голодная, высохшая, полумертвая и обессиленная мучительными годами воспоминаний и сожалений.