Следовало осмотреть рану, поэтому я зашел в ванную, снял пальто, и рубашку, отбросив их в сторону. Кровь почти не текла, кожа вокруг места входа пули слегка припухла и посинела. Наплевав на боль, я прощупал раненый бок — под пальцами ощущалась застрявшая пуля. Поймал на себе взгляд Лены — она рассматривала мое тело, и когда поняла, что я это заметил, слегка опустила ресницы. От этого невинного жеста почувствовал, как сердце зашлось в диком ритме, оглушая и отдавая безудержной пульсацией в паху. Меня прострелило током возбуждения, я хотел стянуть с нее всю одежду и взять, сминая тело в объятиях, выбивая стоны и наслаждаясь тем, как с ее губ срываются крики.
Притянул ее к себе и набросился на губы в жадном поцелуе. Черт возьми, как же долго я этого ждал. Ощутить их вкус, содрогаясь от нарастающих волн восторга, которые распирают грудь и требуют вырваться наружу, потому что там, внутри, им стало невыносимо тесно. Не останавливаться… рвануть за ткань ее блузки, чтобы наконец-то прикоснуться к коже, ощутить ее мягкость, ласкать и сжимать, до синяков, теряя контроль от невозможности поверить, что она моя… Физически… на самом примитивном уровне. Когда просто хочется взять свое, наплевав на все, что до сих пор могло хоть как-то меня остановить.
За все те годы, что я провел вдали от нее, ни одна женщина так и не смогла пробудить во мне этот голод, эту дикую потребность обладать.
Она вздрогнула и прервала поцелуй, в ее глазах — опять испуг. Она смотрела то на меня, то на свои пальцы, перепачканные кровью.
Андрей. Нужно в больницу, я прошу тебя… Пожалуйста. Кровотечение не останавливается.
Стон разочарования сорвался с губ и я чертыхнулся сквозь зубы. Дьявол. Как не вовремя. Но также я понимал, что вытащить пулю нужно как можно быстрее, заражение — это последнее, что мне сейчас нужно.
Обойдемся без врачей — не впервой. Ты ведь поможешь мне, Лена… и, — посмотрев на ее припухшие от поцелуев губы, — мы еще не закончили.
Ее глаза вспыхнули, а щеки покрыл румянец. Я знал, что она поняла каждое мое слово, особенно тот смысл, который я в них вложил. Если б не проклятая рана, прижал бы ее к кафелю и взял прямо здесь, у этой стены. Немедленно.
Лена, нужны чистые полотенца или простынь, и еще — принеси из бара водку или коньяк…
Пока Лена судорожно искала по шкафам все необходимое, я вытащил из сумки остро заточенный армейский нож.
Я никогда не делала этого раньше, смазывание разодранных коленок Карины не в счет. Я панически боялась крови, чужой боли и вообще всего, что связано с медициной. Сейчас меня лихорадило еще больше, чем когда я поняла, что в нас стреляли. Мне казалось, я вообще участвую в каком-то боевике или триллере, где нас снимают скрытой камерой. Только рана была настоящей и кровь, которая залила мой костюм, его рубашку и пальто — тоже. Еще немного — и я упаду в обморок. Словно на автомате доставала из из шкафов все, о чем говорил Андрей и чувствовала, как подгибаются колени.
Он успокаивал, говорил о чем-то, и, казалось, не обращал внимание на рану, а скорее, подбадривал меня саму, пока я протирала нож спиртом и раскладывала на столике полотенца, вату и марлю.
Андрей полулежал в кресле с бутылкой коньяка в руке, а я, стоя перед ним на коленях, смотрела на круглую дырочку чуть ниже ребер, и от мысли, что мне нужно засунуть в нее нож и на живую доставать пулю, меня колотило крупной дрожью.
— Я не могу этого сделать, — к горлу подступила тошнота и я судорожно сглотнула.
Дотронулся до моих волос, убирая за ухо.
— Давай, вытаскивай ее.
Я выдохнула и посмотрела ему в глаза — горят и прожигают меня насквозь. Как и много лет назад, этот взгляд сводит с ума, пробирается под одежду, под кожу, обжигает душу, касается ее острыми лезвиями безумия, окрашенного в ярко-красный цвет опасности. Я снова посмотрела на рану и неуверенно прошептала:
— Нужен врач… обезболивающее.
Приподнял мое лицо за подбородок так уверенно, таким до боли знакомым жестом, от которого все внутри перевернулось:
— Никаких врачей, Лена. Нет времени, нет возможности.
Потом вдруг притянул к себе за затылок и тихо сказал:
— Потом… обезболивающее будет потом.