Макс был очень странным типом. Иногда спокойным до тошноты, словно ледяная глыба, а иногда бешеным, диким, как взбесившееся животное. Самое интересное — я никогда не могла уловить ту тонкую грань, где нужно остановиться. Похоже, он и сам ее не знал. Но я уже отчетливо понимала, почему его называли Зверем. Я очень наблюдательна, и так как во время пребывания в его доме никаких развлечений, кроме телевизора и книг не было, то я часто анализировала то, что вижу и слышу. Один раз я на себе испытала, что значит его разозлить, и больше так рисковать не хотела. Иногда, когда Макс уходил надолго, я все же позволяла себе войти в его комнату и подолгу рассматривать и трогать его вещи. Я с ним знакомилась. Вот так своеобразно. Вскоре я наизусть знала, где что находится и могла на ощупь найти все, что угодно в этом доме, но я слишком любопытна, чтобы поверить в то, что нет никаких тайников, скрытых полок. Такие, как Макс, обязательно имеют скелеты в шкафу, я хотела знать, какие именно. И конечно же нашла. Только мне не стоило этого делать, потому что Макс вернулся в этот момент домой и застал меня, стоящей на четвереньках перед дыркой в полу с папкой в руках. Именно тогда он поднял меня за шиворот и впечатал в стену, придавив локтем горло. Наверное, он мог бы свернуть мне шею за доли секунд, и по его страшным глазам я понимала, что именно это он сейчас и хочет сделать — переломать мне шейные позвонки.

— Да, я до сих пор не давал тебе почувствовать, что ты не дома. Я, бл***ь, хотел, чтобы тебе здесь было хорошо. Но есть и моя зона комфорта, и ты ее нарушаешь, а я чертовски не люблю, когда это делают, малыш. Очень сильно не люблю. Не заставляй меня снова тебя воспитывать. Больно воспитывать. Так, как воспитывают на улице. Я все еще вижу в тебе девочку, и не дай Бог, маленькая, я начну видеть в тебе что-то иное.

Отобрал папку, а я сползла на пол и в этот вечер мы больше не разговаривали. Макс снова не ночевал дома, а я опять спала под кроватью с кухонным ножом.

Он вернулся к вечеру следующего дня с женщиной. Очень красивой женщиной. Вот когда я почувствовала себя безобразным ничтожеством — именно в эту ночь и никак не раньше. А когда сравнила себя с ней, мне захотелось прыгнуть в чан с серной кислотой и раствориться там.

Когда Макс повернул ключ в замке, я услышала женский голос и смех, и тут же юркнула в кровать. Спать я могла в любое время суток, это никого уже не удивляло. Когда он заглянул в комнату, я даже не дышала, укутавшись в одеяло и притворяясь спящей беспробудным сном.

Они ушли к нему в спальню, какое-то время о чем-то говорили, я расслышала, что у женщины очень красивое, необычное имя — Малена. Потом все голоса стихли, и я вылезла из постели, конечно же, мне ужасно хотелось пить и есть, и все на свете именно в тот момент, когда стоило бы сидеть у себя и не высовываться. Но со мной творилось нечто невообразимое. И когда я прошла мимо комнаты Макса, я замерла у приоткрытой двери. Ничего подобного я никогда не видела, ни о чем подобном и подумать не могла. Моей фантазии на такое пока не хватало. Ее вообще мало на что хватало. Темноволосая Малена, совершенно голая, стояла у стола, облокотившись о край, а Макс сидел напротив в кресле и, потягивая из бокала виски, осоловевшим взглядом смотрел, как она проводит по груди кусочком льда, пуская в ее сторону колечки дыма. Женщина извивалась, обжигая себя сверкающей льдинкой, потом сунула ее в рот и продолжила прикасаться к себе кончиками пальцев с длинными ярко-красными ногтями, оставляя после них полосы. Дрожащая, с запрокинутой головой и приоткрытым ртом, она скользила ладонями по идеальному смуглому телу, отливающему золотом, по полной груди с торчащими сосками, по плоскому животу вниз. Она протяжно застонала, когда ее пальцы накрыли промежность, а мне самой стало нечем дышать. Двоякое чувство: одновременно завораживающее зрелище и, в тот же момент, до боли отталкивающее. Я смотрела то на Макса, то на нее, и понимала, что хочу заорать им, что я тут, за дверью. Чтоб прекратили. Немедленно. Потому что у меня внутри все разрывается на куски, на какие-то мелкие обрывки острой боли. Меня даже подташнивало. И конечно же, я не произносила ни звука. Смотрела, как Малена порхала пальцами между широко расставленными в стороны длинными ногами, затянутыми в черные чулки, и видела, как покрывается каплями пота ее шикарная кожа, как она прогибается, словно кошка и тяжело дышит, срываясь на частые стоны, ускоряя движение руки и вдруг услышала хриплое:

— Нет. Рано. Я не позволял. Убери руки. Иди сюда.

Мы вздрогнули обе от звука его голоса, под моими ногами скрипнули половицы и Макс резко повернулся в мою сторону.

Я шмыгнула в свою комнату. Казалось, мне надавали пощечин, так сильно пылали мои щеки. Мне было больно. Очень больно и плохо… и я пока что не понимала, почему. Я их ненавидела. Обоих. У меня зуб на зуб не попадал. Макс пришел ко мне через пару минут после того, как я услышала смех женщины, ее голос с нотками насмешки.

Он открыл дверь и, облокотившись о косяк, посмотрел на меня, потом спокойно, выделяя каждое слово, сказал:

— Иди, подыши свежим воздухом, мелкая. Вернешься часа через два.

Положил на тумбочку деньги и подмигнул мне:

— Это чтоб было не скучно. Купи себе мороженное, короче, давай, сделай хорошее дело — погуляй, и подольше.

Я оделась за пару минут и пулей выскочила на улицу, но никуда не пошла, сидела на лавке и плакала, молча кусая губы. Я впервые в жизни ревновала, и это было настолько больно, что мне казалось, меня изнутри прожигает ядом. Ничего более мучительного я в своей жизни еще никогда не испытывала. Я задыхалась, хватала ртом воздух и не могла вздохнуть, только слезы солью размазались по губам. Тогда я решила, что не вернусь к нему домой. Никогда не вернусь.