— Расцветку мы обсудили. Дааааа, конечно, — на своем длинном "дааа" он врезался в мое тело и заставил выгнуться назад, оплетая его бедра ногами.

Он заканчивал разговор, когда я шла по коридору, чуть пошатываясь, бледная, с исчезнувшей улыбкой и дрожью отвращения к себе по всему телу".

* * *

Это отвращение я ощущала и сейчас… оно сковывало льдом мое сердце, сжимало так, что казалось, я захлебнусь от нехватки кислорода. Ходила взад и вперед по номеру и не могла найти себе места. Несколько суток я не спала. Сидела у двери и раскачивалась из стороны в сторону, слонялась от стенки к стенке, выглядывала в окно, стояла под душем и снова ходила туда-сюда. Я не знала, что мне делать. Как поступить. Куда себя деть. Как избавиться от этой невыносимой боли и ощущения бесконечной тоски. Настолько чудовищной, что кажется я не в силах ее вынести.

На третий день поняла, что, если не выйду, сойду с ума. А когда распахнула дверь, содрогнулась от неожиданности и от ощущения, что все зашлось внутри. Увидела его прямо за дверью. Бледного, заросшего, со всклокоченными волосами и бешеным взглядом. Он шагнул через порог и, схватив меня за шею, протянул через всю комнату, и вдавил в стену.

— Где документы, Оксана? Кому ты их отдала? Кому, мать твою, ты отдала бумаги? Зачем ты их взяла?

Уже обнаружил и уже знает, что это я… или не знает. Проверяет. По взгляду не понять.

— Я не понимаю, о чем ты.

А сама в лицо его смотрю. Пожираю. Чтоб надышаться каждой черточкой, напитаться им. Смаковать потом в тишине, в одиночестве.

— Знаешь. Кроме тебя никто не мог открыть сейф. Только ты знала пароль.

И от собственной лжи тошнит, и ком растягивает глотку, дерет, жмет на язык. Мне хочется кричать, а я не могу.

— Я никогда не трогала твои документы.

— Ложь. Посмотри мне в глаза. Я чувствую, что ты лжешь.

— Я. Не. Брала. Твои. Документы.

— Ты вообще представляешь, что они значат для нас и для Воронов? Представляешь… или нет?

— Нет. Не представляю. Это твои дела с ними. Не мои.

— Если попадут в чужие руки, все мы будем обречены. Все, понимаешь?

— Не понимаю… Понимаю только, что ты…что ты говорил мне, как покончил со всем этим.

Смотрит на меня, продолжая сжимать горло, сдавливая так, что слезы выступают, и хочется признаться, хочется прямо сейчас все рассказать, увидеть, как он согнется под грузом вины и сожаления, как простит меня, как мы снова будем вместе и…

— Ты тоже говорила, что любишь, а сама трахалась с другими мужиками. Мало ли кто и что кому говорит, да, Оксана? Какое это теперь имеет значение? Где документы?

В его голосе нет ноток сожаления, сострадания и тоски. А меня от них крошит, разрывает, меня от них трясет, как в лихорадке.

— Какие документы?

Изо всех сил ударил кулаком возле моего лица.

— Синяя папка с документами, которая лежала в моем сейфе. Где. Она?

— Я никогда ее не видела. Никогда.

Он вдруг наклонился ко мне и прошипел прямо в лицо.

— Эта папка с бомбой. Внутри такая адская хрень… если она попадет в чужие руки… все пострадают. И наши дети в первую очередь. Поняла? Они пострадают. Неужели тебе все равно, мать твою?

Смотрит мне в глаза, а я ему, и чувствую, как оно рвется изнутри, как раздирает словно когтями глотку. Но я молчу, изо всех сил заставляю себя молчать. Нельзя. Я не могу сдать назад. Все будет напрасно…

— Считай, что мне все равно. Ты же это хотел услышать? Мне все равно. А теперь уходи.

Оттолкнула его от себя.

— Убирайся вон и никогда не приходи ко мне. Я ничего не брала у тебя. Ищи свои документы сам. Я бы не стала рыться в твоих сейфах, потому что мне плевать, что там у тебя лежит. Плевать, понимаешь? На тебя и на все, что тебя касается. Ты давно мне не нужен. Давно, я тебя…

Мой крик оборвала пощечина. Звонкая, хлесткая. Такая, что голову отбросило назад и иссяк поток слов. В голове зашумело.

Он тут же схватил меня за скулы, всматриваясь мне в глаза, с диким выражением боли. Сожалеет… что ударил. Невольно гладит щеку, растерянный, убитый, какой-то… совсем на себя не похожий.

— Оксанааааа.

— Уходи. Убирайся, — процедила ему в лицо, чувствуя, как слезы текут по щекам. — УБИРАЙСЯ, РУСЛАН. И не приходи. Никогда больше.

Застонал, взвыл, разворачиваясь, толкая дверь, с рыком выскакивая в коридор. А я упала на колени и тоже заорала. Только беззвучно.