Я переговорил с адвокатом и выяснил, что он может оформить развод в кратчайшие сроки, и если у меня есть доказательства разгульного поведения жены, то суд однозначно будет на моей стороне, и дети останутся со мной. Не знаю, было ли это моим наказанием и чем это вообще могло быть. И я осознавал, что поступаю так же жестоко, как и мой отец по отношению к моей матери. Как же мне хотелось, чтобы сейчас он был жив, и я мог бы задать ему все свои вопросы. Но я остался вариться в этом дерьме один.

Один навсегда, во всем. Больше нет единого целого. Нет НАС с Оксаной. Я все еще не мог принять, что это конец. Что это смерть нас обоих, и уже ничего и никогда не вернуть. И какой-то части меня хотелось это сделать. Унизительно мчаться на машине обратно, забрать ее, заставить быть моей насильно. Я бы мог… это не сложно. Особенно шантажируя детьми. Но… зачем? Это было бы так жалко, так непотребно.

"- Ты…ты же говорила, что любишь меня… нет, бл*дь, ты же любила. Я чувствовал. Я ощущал это, так не лгут.

— А я не лгала… я действительно тебя любила… а потом разлюбила. Так бывает, Руслан. Это жизнь. Все мы люди и…

— Какое-то бл*дское у тебя сердце. Мужа разлюбила, меня… а этого, когда планировала разлюбить? Видишь, я облегчил твою участь. Теперь тебе будет легче. Или мертвецов ты все же любишь дольше, Оксана? Как давно ты с ним? Как давно ты предаешь меня?

Судорожно глотнула воздух, а у меня внутри все болит с такой силой, что кажется, я сейчас загнусь от этой боли.

— Это разве что-то изменит? Если ты решил убить меня — убивай. Игоря, моего любимого, ты уже убил… теперь можно и меня".

И я чувствую адскую пульсацию в висках до чудовищной тошноты, так, что все тело скручивает пополам, и от боли хочется выблевать собственные кишки. Дурак… какой же я идиот. Мальчишка. Как говорил отец. Романтичный, чертов придурок, построивший замок из песка и теперь зарывающийся в песок, пропуская сквозь пальцы былые миражи и убиваясь от горя, что замок смыло при первой же волне и снесло порывом ветра. Как и не было никогда.

И мерзкая, монотонная и изнуряющая пытка давила на грудную клетку. Я задыхался и не мог найти себе места. Мне хотелось биться в стены и орать, ломать пальцы о стены. Все. Нет больше Оксаны. Умерла. И я не знаю, какая боль была бы более убийственной — от ее настоящей смерти или смерти для меня одного.

На самом деле это и неважно. Меня корежит и ломает с такой силой, что кажется, я сейчас сдохну. И еще больше корежит от понимания, что люблю ее. И не важно, что я выдрал ее из себя с кровью и с мясом. Я все равно буду любить ее. Живую, мертвую. Предавшую, грязную и чужую. Буду любить до сумасшествия. Но… простить никогда не смогу. Для этого я должен перестать быть самим собой.

"Оттрахай, если тебе от этого станет легче. Все, что ты умеешь — это только трахать в любой ситуации. Даже не понимая, что я этого уже давно не хочу… и что мне плохо с тобой… давно плохо. Везде плохо".

Эти слова снова и снова звучат у меня в ушах. Я прокручиваю их с каким-то мазохизмом. Возвращаюсь к ним, чтобы выгибаться и молчаливо орать от болезненности каждого слова. Когда ей стало со мной плохо? Почему я не почувствовал и не понял? В какой момент я ее потерял? Ведь она была, эта триггерная точка, этот обратный отсчет до нашей смерти.

Потом я дотошно выспрашивал своего человека, куда он ее отвез. И понимал, что сам приказал не вести. Высадить, где скажет, и уезжать… а внутри все переворачивалось. Я привык знать, где она, что делает, когда поела, когда на улицу вышла.

Узнал только, что поехала в гостиницу. Нашел в какую, нашел номер, который сняла, и на следующий день узнал, что она там одна.

Приехал домой… Болезненный разговор с ее матерью уже состоялся. Я стойко его выдержал. И… и я не понимал, как она могла причинить такую боль нам обоим. Причинить боль нашим детям. Она ведь понимала, что это будет.

— Она не могла так поступить, — едва шевеля бледными губами, сказала теща, глядя на меня и сжимая руки.

— Могла… она так поступила. Вот ее записка.

Положил на колени женщине кусок бумаги, измятый, порванный в нескольких местах… но я все же сдержался, чтобы его не уничтожить. Он нужен мне целым. Нужен, как личный яд, чтобы посыпать им раны и понимать, от чего они появились. Чтобы не забывать о том, что Оксана меня предала.

— Я не верю… такого не может быть.

— Я тоже не верил… — протянул ей несколько фотографий. Она медленно рассмотрела все и швырнула на пол, как будто обожгла пальцы.

— Не…не знаю, что сказать… не знаю. — потом подняла на меня глаза, блестящие от слез, — ты прости ее… не наказывай. Прошу. Она не ведала, что творила. Пожалей. Не…не убивай ее.

— Ничего не говорите. Не просите прощения… вы не виноваты… я… я не тронул. Она жива. Но дети с ней не останутся. Вы можете видеть их, когда хотите, она — нет.

Когда выходил из ее комнаты — женщина плакала, закрыв лицо руками, и я слышал, как она шептала: "Каааак? Как ты могла, Оксанаааа? Почему?"

Я задавал себе тот же вопрос, я уничтожал себя им двадцать четыре часа в сутки. Смотрел на наши фотографии, стоящие на моем столе. На кучу совместных портретов, где мы все счастливые смеемся, где она…она обнимает меня и смотрит с такой любовью. В какой момент эта любовь пропала из ее глаз?