— Она не может оставаться в этом доме! Мати с ней только хуже. Ты разве не видишь? Он не в себе. Он не подпускает меня, не идет к тебе! Она что-то делает с нашим сыном!

— Может! И останется! Я так решил! И Мати с ней хорошо! Хочешь устроить истерику — устраивай ее мне!

— Значит отсюда уйду я!

Схватил ее под локоть и дернул к себе. А у меня от этого прикосновения искры из глаз посыпались. Болью все тело свело, как судорогой. Как будто мне душу наизнанку в этот момент выкрутили.

— Не уйдешь. Шагу больше отсюда не сделаешь.

— Будешь насильно держать?

Бросилась к нему на шею, впилась губами в его губы при мне, и я свою губу закусила с такой силой, что показалось кровь мне в рот хлынула, наполнилось горло солью и горечью, когда за ними дверь спальни закрылась.

— Давай, держи меня насильно, только трахай… слышишь, Арманд. Трахай меня. Выдери, как последнюю шлюху!

Заткнула уши руками. Прислонилась к стене, закрывая глаза, стискивая пальцы в кулаки. Нельзя взрываться, надо терпеть, надо взять себя в руки. Я должна все выдержать, и лишь тогда я смогу забрать Матео. У меня есть план, есть юристы, которые потом помогут вернуть ребенка. Но для этого я должна уничтожить Альваресов… и мне нельзя терять эту работу. Я должна проглотить все это, сожрать, заткнуться и молча грызть свои щеки и язык, но не выдать себя.

Только внутри все переворачивалось от боли и обиды, внутри все жгло, как кислотой серной. Схватила сотовый и набрала нужный номер.

— Я хочу, чтоб вы это сделали сегодня. Не через неделю, как мы договаривались.

— Вы уверены? Слушание еще не закрыто.

— Уверена. Пусть считает, что он победил.

Отключила звонок и выдохнула, стараясь унять злость и взять себя в руки. В это время пришла смска.

Отшвырнула сотовый и закрыла лицо руками. Я начинаю запутываться, начинаю балансировать на тонкой грани между настоящей и вымышленной жизнью. Нина, которую я придумала, она иногда вытесняет Таню. Она берет все в свои руки и… она влюблена в проклятого Альвареса так же, как и Таня. Только не ревность, только не это дикое и мерзкое чувство, от которого трясло все тело и хотелось завыть, представляя, что они там делают в этой спальне. Представлять, как он ее…

Мне казалось, что я надломилась, что я треснула по склеенным швам, и сейчас из меня трухой высыплется начинка из боли и отчаяния, из страха и дикого одиночества.

Я рыдала в ванной, открутив воду на полную мощность. Рыдала так, что казалось все мое тело разорвется на куски. Меня давно так не трясло. Я переоценила себя. Я возомнила о себе то, чем никогда не была. Нет, я не сильная, железная женщина, которая пришла мстить с холодной головой. Я слабая, сломленная девочка, которая попалась в свои же сети и теперь стонет от боли, которую сама же себе и причинила. Годы я готовилась к этому, годы репетировала, учила языки, училась быть иным человеком, наращивала панцирь и что? А ничего… я так же уязвима, я так же бессильна, как и раньше.

Вместо мести я смотрю на этого подлеца влюбленными глазами и млею от похоти, вместо того чтобы защитить своего сына, я наблюдаю, какой он несчастный и… настолько несчастный, что чуть не упал с окна, и я… я не могу наказать его обидчицу. Как теперь идти до самого конца?

Может быть, надо отступить, может быть, я делаю Мати еще несчастней тем, что лезу? Может, эта тварь права?

Неет! Нет! Это мой малыш!

Дни ада. Дни невыносимых мучений, как на углях, как на пожарище, из которого нет выхода, и остается только задыхаться и ходить босыми ногами по углям. Смотреть на их семейную идиллию, на их воссоединение и сплошные посты в соцсетях. Закрываться в своей комнате и тихо стонать от боли, глядя на очередные фото с банкетов, приемов, залы суда, где…где Альварес выиграл дело.

Зачем мне это надо? Зачем я ворочу себе раны, зачем смотрю на них вместе и словно сдираю с себя кусочки кожи. Все, что мне было нужно — это Мати. Я должна думать только о нем.

А вместо этого понимаю, что Альварес избегает меня. Что он делает все возможное, чтобы не пересекаться со мной совершенно. Каролина смирилась с моим присутствием. Она перестала наблюдать за мной и Мати, а вскоре и вовсе забыла о моем существовании. Но при каждой встрече не забывала унизить и показать свое превосходство.

— Мама, ты бы ее видела. Убогое существо. Конечно, нет. Конечно, он на нее не смотрит. Зачем нам пятидесятилетняя, если эта мышь прекрасно справляется со своей работой. Пыф… да куда ей до меня. Мам…. у нее ни сиськи, ни письки, ходит, как в мешке. Не слышно и не видно. Одного не пойму, что этот змееныш в ней нашел? Почему любит ее. Ни одну не любил, всех изводил, а к этой приклеился. Но оно даже лучше. Пусть смотрит за ним. Мне меньше заботы.

Змеенышем она называла Мати… Иногда даже напрямую обращаясь к нему.