Несводимые иероглифы

Под копирку…

Такими же буквами…

Под броней изо льда и пламени

Не зажившими, старыми шрамами,

Что когда-то тебе оставила…

Нескончаемо…

До безумия…

Обещая однажды убить…

Очень нежно…

И непредсказуемо…

Ты умеешь МЕНЯ любить…

© Ульяна Соболева

Его не было несколько дней. Как передышка или глоток свежего воздуха. Ощущение, будто руки развязали и ослабили ошейник. Я даже вышла на улицу, гуляла в саду. Когда-то, будучи маленькой и наивной, я мечтала войти в этот дом невестой Сальваторе, а сейчас…сейчас я думала о том, что с радостью приехала бы сюда на похороны. ЕГО похороны. Даже представляла себя во всем черном, представляла, как опускают гроб в могилу и ставят огромный деревянный крест. С табличкой «Сальваторе ди Мартелли». Внутри меня взрывается триумф и адская боль.

А потом… Не знаю, что потом. Наверное, пошла бы в вересковое поле, раздвигая руками мягкие колосья, ступая босыми ногами по теплой земле. К воде. Шла бы вперед, все дальше и дальше, глубже и глубже, пока свобода не станет врываться в легкие, и мое легкое, чистое тело не ляжет на мелкую гальку, устилающую дно, и сквозь толщу воды я буду видеть голубое небо и колышущиеся колосья вереска, а вдалеке слышались бы наши голоса… Верзилы и маленькой девочки. Ведь она не смирилась бы с его смертью. Она бы не смогла жить дальше без него…

Пение птиц и свежий воздух бодрили и создавали иллюзию свободы. Но на самом деле я по-прежнему в тюрьме, изменились лишь условия пребывания в ней. Мой Палач дал мне иной статус и права. Теперь слуги не смотрели мне в глаза, склоняли головы и выполняли мой малейший каприз. Наверное, Паук, считал, что таким образом можно стереть все кровавые воспоминания из моей памяти.

Ноги сами понесли к беседке и яме за ней. Но меня ожидал интересный сюрприз – никакой ямы уже не было. Ровная земля, трава и клумбы с… вереском. Сердце тихонько дернулось. Восторг вперемешку с суеверным страхом. Как будто внутри меня живут два человека. И каждый испытывает совершенно полярные эмоции… и от этого можно сойти с ума. Так не бывает. Невозможно так люто любить и так же люто ненавидеть.

– Он приказал закопать ее, когда ты сбежала… Закопать вместе с тремя охранниками, которые пропустили машину с мусором без тщательной проверки.

Голос Марко заставил резко обернуться, и внутри кольнуло жутким ощущением собственной вины. Сколькие еще умрут из-за меня? Как долго будет продолжаться это безумие? Я приношу людям горе, боль и жуткие потери. Тащу за собой шлейф горя и боли, черный шлейф вечности.

– А потом посадил здесь вереск. Лично. Копал землю руками и таскал воду ведрами. – Марко прошелся к клумбам и тронул цветы носком туфли. – За ними следит садовник… У этих цветов…, – он засмеялся, – свой собственный раб. Он приходит каждый день и на коленях ползает в этой клумбе, выбирает сорняки.

И мне не понятно – он то ли насмехается, то ли говорит с горечью.

Марко изменился за это время. Ушла сильная бледность с лица, пропали страшные синяки под глазами. Спина стала ровнее, он снял очки и даже начал казаться симпатичным. Наверняка, девушки находят его привлекательным. В элегантной рубашке, модных штанах и с длинной прической он казался чуть старше и серьезнее. На его щеках такая же легкая щетина, как раньше носил Сальва. Они даже стали чем-то похожи. Словно копия брата, только нарисованная пастельными карандашами с другого ракурса.

Но, наверное, трудно избавиться от воспоминаний и привычных ощущений. Для меня Марко остался болезненным юношей, с сутулой спиной, толстыми очками, вызывающий щемящую жалость. Как младший брат… но еще больше (наверное, стыдно так думать) он мне напоминал больную собаку с преданными глазами, ласковую и немного раздражающую фанатичной любовью. Да, я знала, что Марко меня любит. Женщины всегда такое видят и чувствуют. Но его любовь… она не вызывала уважения, не вызывала ничего, кроме отчаянного желания избавиться от нее. Как будто тяготила, заставляла чувствовать себя обязанной.

– Ты изменился. Почти не похож на себя прежнего. Вырос, возмужал.

Наверное, для него это прозвучало, как комплимент, и он улыбнулся. Похож все же на Сальву. Улыбка преображала его лицо. Она ему шла намного больше, чем вечная скорбь и озабоченность неземными материями.

– Да, мне намного лучше. Занялся спортом, изучаю право и уже помогаю отцу. Теперь я веду всю юридическую документацию семьи.

Гордится и доволен собой. Даже я за него порадовалась. Они оба фанатично любили своего отца и им было важно его мнение. Когда-то Марко рассказывал ей о том, как отец похвалил его за удачно сданные экзамены, и эта похвала была сродни полету.