– Ты уверен? Я – нет!

– Каждый раз, когда я вижу эту дрянь, меня коробит. От одной мысли, что она в этом доме, трясет, понимаешь?

Обернулся к Сальве, и тот буквально физически ощутил ненависть и боль Аля. Как будто лезвием упрека по венам. Но они давно вспороты. Нет в них ни чести, ни совести, ни преданности семье. Только ей. Как собака.

– Они отняли у меня все. Нерождённого сына, брата, женщину, мое место под солнцем! Скоро выборы… и я лично тебя пристрелю, если капо станешь не ты!

Их взгляды скрестились.

– Это буду я!

– Уничтожь дочь Микеле. Принеси ее голову на выборы. Это склонит всех в твою сторону. Покажи им железные яйца и беспощадность. Пока она в этом доме, я буду слышать по ночам плач младенца. Убей эту суку! Или это сделаю я! Хватит искать причины, по которым она дышит воздухом, которого ее отец лишил моих близких!

Повернулся к отцу и хрипло сказал.

– Я скажу один единственный раз. Больше повторять не буду. Но ты послушаешь и запомнишь. Никто и никогда не тронет ее. Ни палец, ни ноготь, ни волосинку на ее голове. И, если ты заставишь меня выбирать, – взгляд отца стал непроницаемо черным, таким же, как и взгляд сына, – я всегда, запомни, всегда выберу ее. Моих яиц хватит на то, чтобы закрыть рот даже тебе, папа. А теперь живи с этим и переваривай. И, да, капо я стану. Даже если для этого потребуется устроить Варфоломеевскую ночь.

Встав перед зеркалом, завязал галстук и разогнул углы воротника белой рубашки, на манжете которой виднелось пятно его крови.

Италия. Сан-Биаджо

2005 год

Слезы катятся от бессилия.

Соберешь их губами страстно.

К сексу жадному от насилия

Одержимый мной так опасно.

Я приму эту боль от тебя,

Ведь всегда есть риск заиграться.

Все равно ты найдешь меня

и в Аду, я могу не бояться…

(с) Ульяна Соболева

Они ждут внизу, как хищные птицы, задрав головы. Подергивая клювами – алыми ртами. Я вижу их из окна, вижу эту толпу. Несколько слуг, оставшиеся на ночь дяди с женами, их отпрыски и во главе этой стаи стервятников сам Мартелли старший. Сидит в кресле, поглядывая на окна веранды, и я вижу, как Сальва (нет, я никогда не назову его своим мужем, для меня он – смерть в человеческом обличии) швыряет вниз окровавленную скатерть и с удовлетворением складывает руки на груди, наблюдая, как его отец подцепил ее своей тростью, поднял. Показал гостям и отпихнул в сторону.

– Поздравляю, сын. Ты привел в наш дом дочь врага и сделал ее своей женой. На этой скатерти не только ее девственность, а и кровь твоего дяди, нерожденного брата и мачехи. Кровь твоей семьи.

Сальва схватил меня за локоть и толкнул вперед, к поручням веранды, резко поднял мою руку вверх.

– Юлия – моя жена! С этого момента она хозяйка этого дома, член нашей семьи. Ее дети станут наследниками клана. И каждый, кто не окажет ей должного уважения, будет иметь дело со мной! Ясно? Каждый без исключения!

Его пальцы сильно давили мое запястье, не давая опустить руку. Что за фарс? Он же сказал мне, что я никто! Что ты задумал, Сальва? В какую игру опять играешь? Делаешь назло своему отцу через меня?

– Браво! – захлопал в ладоши мой новоявленный свекр, и вместе с ним все остальные. Эти рукоплескания были неискренними, они смотрели на Паука с упреком и злостью. Среди гостей я заметила Марко. Он стоял, опустив голову вниз, и, кажется, как загипнотизированный, смотрел на скатерть с пятнами моей крови. Потом схватил ее и унес куда-то вглубь дома. Никто этого не заметил, кроме меня. Внутри все сжалось и от мысли – как же он выжил без донора, как все это время справлялся, позволил ли семье взять кого-то другого?

Я была ему безмерно благодарна. Если бы не Марко, мне бы не удалось прожить два года на свободе.

***

Сицилия. Палермо 2018 год

Как же я ненавижу этот дом. Каждый его угол. Каждый кирпич, из которого построены эти стены. Они напоминают мне о том, что это моя вечная тюрьма, клетка, в которой я обречена провести всю свою жизнь. И эти первые дни самые мучительные. Я все еще помню себя бесправную, жалкую, униженную всеми, кем только можно и нельзя. Помню, как слуги пачкали мою одежду маслом и меня стыдили при всех за неопрятность, а дона Рамона (управляющая) била линейкой по рукам за то, что есть грязь под ногтями, а как ей не быть, если вечером накануне я сажала цветы возле фонтана.

– Грязная. Такими руками хозяйские постели трогать непозволительно. Свиней кормить и то… Бездарная, безнадежная. Какого черта тебя здесь держат?

Опустила голову, стискивая руки в кулаки, но не смогла сдержаться, не смогла промолчать.

– Держат и будут держать, даже если я в дерьме вываляюсь, а ты еще раз ударишь, я тебе глаза выцарапаю, и мне ничего за это не сделают.