– Холодно? – спросил и стянул с плеч бретельки ночной сорочки, дернул вниз к локтям и стиснул челюсти, глядя на мелькнувшую грудь. На бледно-персиковые соски, сжавшиеся на морозе. Она тут же закрылась руками. Но он успел рассмотреть. До сухости в глотке и судорожной боли в яйцах. Сам себе никогда бы не признался, как грезил о ней, о ее голой груди в своей ладони, у себя во рту.

– Не смей!

– У тебя есть выбор. Ты можешь стать на колени и поцеловать мою руку. Я добр к тебе.

– Ты? Добр? Ты какой угодно, только не добрый!

– Розовые очки спали. Когда-то ты говорила, что я хороший.

– Я была маленькой и глупой.

– Настоящей и честной.

– Зато ты никогда не был ни тем, ни другим. Ни за что не стану перед тобой на колени добровольно!

Скривила свои по-детски пухлые губы и, глядя ему в глаза, содрала свою ночнушку, и та упала к ее щиколоткам, заставив его судорожно выдохнуть, сжирая жадным взглядом белоснежное тело. Оно могло поспорить своей белизной с окружавшими его просторами. И его ослепило от этой красоты, от этих идеальных девственно-нежных изгибов тела… от каждой мурашки на ее коже. Они выступили даже вокруг ее аккуратных сосков и по низу плоского живота, прячась в нежных золотистых завитках волос на лобке. Он привык, что его женщины гладко бритые, вычищенные, ухоженные. Но именно эта нетронутость, эта какая-то невинная, по-сумасшедшему нежная женственность, свела с ума, заставив трястись от дикой похоти и благоговейного желания самому упасть на колени в снег и целовать маленькие ступни ног, поднимаясь поцелуями все выше, чтобы тронуть языком там, где она сжала бедра.

Вместо этого Сальва сложил руки на груди.

– Танцуй. Какой танец ты хотела для меня станцевать, Юля? Музыка нравится?

– Нет. Не нравится! Выключи. Я станцую без нее!

Усмехнулся уголком рта, прищуриваясь и стараясь не смотреть на ее грудь. Чертовая упрямая сучка. Дрожит, синеет от холода и не уступает. Война насмерть. С первой же секунды их знакомства всегда именно так. Но все же надеялся, что она сдастся.

Выключил музыку в машине, облокотился о капот, сунув в рот сигарету и сильно затягиваясь дымом. А она вдруг сама начала петь. На своем. По-русски. Вызывая в нем всплеск злости и едкой ярости, вперемешку с восхищением. Сучка пела узнаваемую во всем мире песню. И танцевала под нее… улыбаясь, и в то же время из ее сиреневых глаз текли слезы. Они прожигали внутри него дымящиеся кратеры, накладывали самое лютое проклятие. Убить за каждую слезу… Самого себя.

Калинка, калинка, калинка моя!

В саду ягода малинка, малинка моя!

Ах! Под сосною, под зеленою,

Спать положите вы меня.

Аи, люли, люли, аи, люли, люли,

Спать положите вы меня.

Калинка, калинка, калинка моя!

В саду ягода малинка, малинка моя!

Ах! Сосенушка ты зеленая,

Не шуми же надо мной!

Аи, люли, люли, ой, люли, люли,

Не шуми же надо мной!

Он не знает перевода, не знает ничего кроме этого долбаного «калинка-малинка». Вереск кружится быстро, быстро, раскрыв руки, а он понимает, что уже слишком долго голая, слишком холодно и пора заканчивать… Но ее упрямство бесит. Она должна была сломаться, едва увидела снег. Должна была… Кто угодно, но не эта мелкая стерва.

– Хватит! – рявкнул, схватил за ледяной затылок, зарылся в волосы, – просто стань на колени и поцелуй руку! Сделай это! Мать твою!

– А русские не сдаются! Я буду танцевать пока не сдохну! Еще? Тебе нравится?

И он понимает, что у нее истерика, и она скорее замерзнет насмерть, чем сделает то, что он хочет, и в ярости давит ее вниз, заставляя стать на колени, тыча руку в лицо.

– Целуй, и поехали.

– Нет!

– Да!

Вцепилась в его руку зубами до мяса прокусила. Инстинктивно отшвырнул в сторону, а она упала на спину и смеется, повторяя окровавленными губами «калинка-малинка».

Содрал с себя пальто, завернул девчонку в него насильно, поднял на руки, потащил к машине. А она вдруг против воли его к себе повернула. Сдавила скулы трясущимися ладонями.

– Отец мой любил эту песню. Пел мне ее, когда маленькая была. Я не прощу тебе его смерть! Никогда! Что ты сделал, Сальва?

Какой же горячий лед внутри сиреневого озера. Он тает, дрожит, рябит вместе с его отражением внутри.

– Око за око, малая.

– Верно. Око за око. Запомни это хорошо.

– Я помню каждое твое слово.

Усадил на заднее сиденье, сам сел за руль, не обращая внимание на прокушенное запястье, на то, как саднит почему-то в сердце. Как будто отодрала именно там кусок мяса.

***

– Она донор, она в любой момент будет отдана в жертву для Марко. Что ты трясешься над ней? Найдем другого донора.

– Марко не позволит… только с ней согласен. Они были дружны, если ты помнишь, папа.

– Кто его спросит?!

Отец развернулся в кресле и подъехал к окну.

– В истории его браузера запросы о самодельном изготовлении яда.

– За ним присматривают. Ничего подобного он не сделает. Это протест. Он всегда ненавидел свою болезнь и лечение.