– Его невозможно заставить рыдать. Скорее он тебя сломает. А я не хочу… будь покорной, Вереск. И…еще. Сальва справедливый, честный, смелый. Он скоро станет капо и заменит отца. Совсем скоро пройдет крещение.

– Что мне с того? Как по мне, лучше бы совсем скоро его расстреляли.

Наши взгляды встретились.

– Тебя могли убить вместе с твоей семьей… он спас тебе жизнь.

– Лучше бы убили.

Дверь распахнулась, и на пороге появился сам дьявол. Черный, жуткий, жестокий Паук в свитере под горло и строгих штанах, подчеркивающих его атлетическое сложение. Жует зубочистку и смотрит на меня из-под своей длинной, вьющейся челки. Красивый и страшный одновременно. Потому что жестокость живет в каждом его жесте.

– Кто тебе разрешал заходить в хозяйские покои?

– Я! – громко сказал Марко. – Я ее позвал! Не злись на нее!

Взгляд смягчился, и Паук подошел к постели брата, поправил подушку.

– Тебе еще рано вставать. Врачи не разрешали. Зачем ты вышел из спальни? Хочешь обратно в больницу?

– У меня получилось дойти до середины коридора. Представляешь? Сам дошел!

Я смотрела на них со стороны, на то, как заботливо Сальва поправил одеяло, поднес чашку ко рту младшего брата и помог сделать несколько глотков. А потом его же… с автоматом в руках, испачканного кровью Косты. Но даже эта забота о брате оказалась обманчивой, стоило мне выйти в коридор, как он догнал меня и сшиб с ног, схватил за затылок и вынудил стать на колени. А потом подсунул руку мне в лицо.

– Обязательный ритуал при виде своего господина. Целуй.

– Иди к черту! – прошипела.

Сдавил мои волосы и ткнул лицом сильнее.

– Целуй, я сказал.

– Лучше целовать крыс или танцевать голой в снегу.

– Я обеспечу тебе или то, или другое.

Рывком поднял на ноги.

– Выбирай – снег или крысы? Или все же поцелуешь руку хозяина?

Я не верила, что он мне это говорит, не верила, что черные глаза смотрят на меня с таким издевательским триумфом и наслаждением собственной властью. Как раньше не видела, насколько он омерзительно жесток, насколько страшен и неуправляем?

– Тебе никогда не поставить меня колени и не сломать. Запомни! Никогда! И как только я смогу – я убью тебя!

– Я выберу сам.

И быстрым шагом пошел по коридору. Если бы я могла догнать и воткнуть ему нож в спину – я бы так и сделала. Под утро за мной пришли, и, вытащив из постели под перепуганные взгляды соседок, поволокли к машине прямо в ночнушке.

– Не надо! Куда вы меня тащите? Мне нужно одеться! Не надооооо!

А потом увидела его, надменно холодного, любующегося собой в большом зеркале, натягивающего перчатки, с перекинутым через руку пальто. Сел в машину, а меня затолкали на заднее сиденье.

– Куда…мы едем? – спросила дрожащим голосом, обхватив плечи руками.

– Я выбрал.

***

Запрещать себе и не сметь. Адски желать и ставить железные замки на свои желания. Ее ненависть ранит больнее ножа и глубже самого острого лезвия. И этого его вина, что подпустил настолько близко, что дал въесться под кожу. И он позволил себе облажаться.

Отец учил всегда и во всех видеть врага, и он привык. Врага видел даже в зеркале, но только не в ней. И просчитался. Маленькая девочка с сиреневыми глазами оказалась ядовитой гадюкой, умевшей предавать и ранить в самое сердце.

Вот она стоит на снегу в легкой ночнушке, ошарашенная, пораженная тем, что он нашел для нее снег посреди поздней весны.

«Да, девочка, ради тебя я могу найти звездолет, который отвезет нас на Марс. Я вышвырну нас обоих в открытый космос и буду держать тебя в руках без скафандра, пока твое сердце не перестанет биться. Обязательно рядом со мной. Потому что ты принадлежишь мне, Вереск. Ты поклялась. Даже умереть сама ты не сможешь».

Хотела танцевать голой в снегу – пожалуйста. Любой каприз. Стоит напротив, широко расставив длинные мощные ноги в высоких сапогах и смотрит, как она жмурится от слепящего солнца. Включил в машине музыку.

– Подойдет?

Прошел к девчонке по снегу, с наслаждением слушая хруст под подошвой сапог, а в сердце потрескивание льда. Потому что ее сиреневые глаза больше не смотрят на него даже с теплом, а он поверил, что только они и могут смотреть на него так, как никто и никогда не смотрел. В женских взглядах, направленных на него, читалось много всего. От жажды наживы и страха до самой искренней порочной жажды, но в них никогда не было этой искорки боли, тоски, разделенной на двоих. Искренности.

Но Вереск просто холодная, подлая стерва, которой всегда и была. Играла с его чувствами, а потом использовала. Ее научили, как это правильно сделать. Использовали, как ту самую иголку, которая свалит льва уколом в самое сердце.