И вдруг…вдруг появилась ОНА. А я привык к темноте, привык, что ничто не мешает мне ходить на ощупь в моем мраке. И мне физически неуютно. Первое время меня просто до ярости слепил ее свет, и хотелось его выключить, погасить, отправить ее в темноту. Я словно отмахивался, закрывался, корчился, чтобы не подпустить к себе смертоносные лучи ее нежности. И ощущаешь, что наконец-то можешь дышать. Один вздох, другой, третий. И эти вздохи дарит тебе она. И я пытаюсь смотреть на свет и не жмуриться, не корчиться от боли. А потом начинать чувствовать ее тепло. Оно согревает и обжигает так, как не хочется верить, что кто-то или что-то может тебя, убогого, согревать. Но страх, что этот свет вырежет тебе глаза, постепенно отступает, и ты оглядываешься вокруг, замечая, что есть не только черные краски, что мир не окрашен в черное и серое. В нем есть оттенки, есть яркие до боли цвета, и это не только кроваво-красный. А есть и голубой…цвета небесной синевы, как ее глаза. И моя обожжённая шкура слазит, обнажая нежное мясо. Она говорит мне то, чего никто и никогда не говорил, она показывает мне краски, которых я никогда не видел, и постепенно я начинаю понимать, что больше не хочу во тьму, что мне нравятся цвета и оттенки, что я вдруг начинаю жить. Как будто вылез из склепа. Жалкое отродье, страшное настолько, что при взгляде на тебя у людей перекашивается лицо, а у женщин вырывается дикий крик.

И вдруг есть кто-то, кто не боится твоей уродливой личины, кто-то, кто касается ее пальцами, кто-то, кто способен поцеловать тебя в ответ и простонать твое имя.

Я впервые услышал «Ахмад» женским голосом. Я запрещал своим любовницам и шлюхам называть себя по имени. Слишком много чести марать его своими грязными ртами.

Я – извечное зло, погрязшее в мечтах о мести, вдруг поверил, что добро существует и заключено в теле этой хрупкой девочки с пшеничными волосами и очень нежной кожей. Настолько нежной, что, когда она прикасается ко мне, по моему телу бегут мурашки.

Я не представлял себе удовольствия без боли и грязи, без мрака и разврата, без отвратительного болота похоти и извращений.

Мне всегда было мало впечатлений. Мало одной дырки, мало криков и стонов. Мне нужна была обоюдная боль…и я не знал ничего иного. Если член вставал, то это всегда причиняло страдания, и на пути к оргазму я сам чуть ли не орал от боли…До того раза пока не взял ее впервые, пока не испытал возбуждение не от извращенных картинок, а просто от вида женской белой груди с нежными персиковыми сосками, когда впервые кончил не под вопли агонии, а под спазмы оргазма.

И никогда раньше мне не нужно было их наслаждение. Боль – да, страх, крики, слезы, но не удовольствие. Искаженное в муках лицо, судорожно сжимающееся влагалище или сфинктер, раздолбанная моим членом глотка, которую сводят рвотные спазмы…но они со мной на голодный желудок, потому что знают, что я трахну даже их пищевод.

А с ней не так. С ней хочется, чтоб ласкала, чтоб водила своим язычком, трогала руками, сосала своими пухлыми губами, и от одной мысли об этом яйцо поджимается и сводит судорогой пах. Ее оргазм как симбиоз всего, что я к ней испытывал, как подарок мне. Я ощутил себя одаренным, меня накрыло такой мощной волной возбуждения и удовольствия, что спазмы ее влагалища от оргазма оказались сильнее спазмов боли. Это была феерия, это был самый раздирающий экстаз в моей жизни, и я ошалел от того фейерверка, что взорвался в моем теле.

И я вдруг поверил, что у меня может быть по-другому, что все эти оттенки цветов, все эти вспышки радуги могу всегда быть со мной, что тьма отступила… Даже моя ненависть начала растворяться в этой радужной дымке. И мне вдруг кажется, что это благословение свыше, какой-то чистый подарок лично оттуда. Сверху. Когда-то я отказался в НЕГО верить. После смерти моей матери и братьев, после того, что сделали со мной люди, я больше не испытывал веры. Только ненависть, ярость и жажду мести. Я с ней вырос. Я с ней сплелся настолько, что не допускал и мысли о высших силах. Я считал, что ОН от меня отрекся. Настолько отрекся, что даже наказал моих ни в чем не повинных девочек.

Я больше не молился и не открывал Коран.

И вдруг…вдруг мне показалось, что Аллаена…что она не проклятие, а дар, что мне она послана свыше. Как тот самый свет, который ищет слепец, шагая на ощупь по раскаленным углям Ада.

Как же сильно оказывается я хотел увидеть хотя бы лучик, хотя бы проблеск. Что так жадно схватился за этот свет и больше никогда и ни за что не хотел его отдавать. Никому. Я мог бы за него убить.

Когда узнал, что ее не бывает дома по нескольку часов, вышел из себя. Ревность ослепила меня, ревность заставила меня буквально сочиться изнутри серной кислотой. Бросился к ней в комнату, и возле двери мне послышалось, что она с кем-то говорит.

– С кем ты здесь разговаривала?

– Я читала вслух.

– Читала?

– Да. Чтобы слышать свой язык, я читаю вслух.

– Куда ты уезжала вчера днем? М? Я знаю, что последнее время ты отсутствуешь по нескольку часов в день! Только не лги мне, или я сверну тебе шею!

– Я учусь. Азиза нашла для меня учителя по языку…Теперь я могу сказать тебе, что у тебя невероятно красивые глаза, и я хочу увидеть твою улыбку, Ахмад.

Она сказала это с ужасным акцентом на моем языке, но мне показалось, что эти слова прозвучали как песня. Я шагнул к ней, схватил одной рукой за горло, какое-то время смотрел в небесные глаза, а потом жадно впился в ее губы. Мне захотелось сожрать с них свое имя и почувствовать, какое оно на вкус.

Вот оно пиршество, вот они яркие брызги, взрывающиеся в голове и в грудине.

И меня впервые в жизни шатает от…счастья? Я вдруг понял, что обнимаю ее, трогаю светлые волосы и улыбаюсь, потому что она хотела увидеть мою улыбку.

– Скажи что-то еще.

– У тебя толстый волосы, и мне нравится их прикоснуться.

– Еще.

– Ты…высокий и сильный, как растение.

– Как дуб.

– Да.

Она тоже улыбается, и меня ведет от ее улыбки.