Ярость. Ненависть. Страсть. Всё это смешалось в один грязный комок, и я вылил его на тебя. А ты… ты стояла передо мной, гордая, сильная, но я видел, как внутри тебя всё рушится. Ты кричала на меня, и я кричал в ответ. А потом мы снова оказались вместе. Твоя кожа, твои губы, твои глаза… Мы сошли с ума в тот момент. Мы разрывали друг друга на части, снова и снова. Я знал, что это неправильно. Но не мог остановиться.

Ты моя. Ты всегда была моей. Даже когда ты злишься, даже когда ты кричишь, я знаю, что ты чувствуешь то же самое. Какой же я был идиот, что позволил ей забрать у нас наше счастье.

25 января

Когда дверь хлопнула так, что едва не соскочили петли, я вздрогнул. Не нужно было и оборачиваться, чтобы понять, кто пришёл. Валя. Я чувствовал её ярость ещё до того, как услышал шаги в прихожей. Тяжёлые, злые.

Катя сидела за столом, медленно кружила ложкой в чашке чая. Она не смотрела на меня, но уголок её губ дрогнул в какой-то раздражённой усмешке.

— Ты знал, что она придёт, да? — бросила Катя мне через плечо.

— Нет, — ответил я коротко.

Катя фыркнула. Я уже хотел ответить что-то резкое, но в этот момент Валя вошла в комнату.

— Ну, здравствуйте! — её голос звенел, как натянутая струна. — Сидите тут, значит? Чай пьёте? Ну конечно, жизнь-то удалась!

Я поднялся. Сердце где-то под рёбрами сжалось, а потом рухнуло вниз. Я не знал, что сказать.

— Валя, — начал я, — не надо…

— Не надо чего? — перебила она, подойдя ближе. Её глаза метали молнии. — Не надо устраивать сцену? Или не надо напоминать тебе, что ты — ничтожество?

Эти слова ударили прямо в грудь, но я сжал зубы, пытаясь не показывать, что они задели.

— Ты думаешь, я не знаю, зачем ты это сделал? — продолжала она, не снижая накала. — Потому что ты слабак. Ты просто не смог справиться с нормальной жизнью! У тебя была семья. Трое детей. А ты… — Она махнула рукой в сторону Кати. — Променял нас на это!

Катя громко поставила чашку на стол.

— Это? — переспросила она, прищурившись. — У тебя, случайно, язык не болит говорить такое?

— У меня язык не болит, Катя, — Валя резко повернулась к ней. — У тебя совесть не болит? Подруга, называется. Ты приходила к нам в дом! Ела за нашим столом! А теперь сидишь тут, как ни в чём не бывало, и думаешь, что я это проглочу?

— А может, ты завидуешь? — бросила Катя, глядя на неё с вызовом.

Я замер.

— Катя, прекрати, — сказал я, но слишком тихо. Валя шагнула вперёд.

— Что ты сказала? — её голос стал тихим, опасным.

— Завидуешь, — повторила Катя, приподняв подбородок. — Потому что я забрала то, что ты считала своим.

— Своим? — Валя рассмеялась, но смех этот звучал, как ледяной шквал. — Забери его. Мне он больше не нужен. Но ты никогда не будешь частью нашей семьи. Никогда. Ты — никто. И твой ребёнок тоже.

— Хватит! — я повысил голос, но Валя уже не слушала. Она смотрела только на Катю.

— Ты думаешь, он изменится ради тебя? — продолжала она. — Он бросил маму. Бросил нас. Думаешь, с тобой он поступит иначе? Глупая. Или тебе всё равно?

Катя молчала, но по её лицу было видно, что слова Вали ранили. Я снова почувствовал это мерзкое чувство — вину, жгучую, как кислоту.

— Валя, уймись, — сказал я, подходя к ней ближе. — Ты не понимаешь, как всё было.

— А ты объясни, — она повернулась ко мне. — Объясни мне, папа. Я слушаю. Почему? Почему ты разрушил всё, что мы имели? Почему ты предал нас?

Я открыл рот, но слова застряли в горле. Как объяснить то, чему нет оправдания?

— Я… Я просто… — начал я, но она снова не дала мне договорить.

— Ты просто? Да ты никто. Слышишь? Никто! — Она размахнулась и указала пальцем на меня. — И никогда больше не приближайся к Ане и Осе. Если ты думаешь, что я позволю тебе быть частью их жизни, ты ошибаешься. Тебя для нас больше не существует.

— Валя… — я шагнул к ней, но она резко отступила.

— Не трогай меня! — Она смотрела на меня так, словно я был грязью у неё под ногами. — И ты, — она кивнула в сторону Кати, — ты тоже. Живите своей счастливой жизнью. Только запомните: для нас вас нет.

Она повернулась и вышла, громко хлопнув дверью.

На секунду в комнате стало тихо. Катя встала, поправила платье и посмотрела на меня.

— Ну и дрянь у тебя дочь, — сказала она тихо, но я услышал каждое слово.

— Заткнись, — бросил я, даже не глядя на неё.

Катя хмыкнула, снова села и взяла свою чашку.

А я остался стоять, слушая, как гулкие шаги Вали затихают в подъезде. Мне было стыдно. За неё, за Катю, за себя. Но больше всего за то, что я знал: Валя была права.

28 января

Я стоял у школьного крыльца, переминаясь с ноги на ногу, как школьник, который боится получить двойку. Они выходили последними, как всегда — Аня вперёд, с непокорным взглядом, Ося сзади, прячась за её спиной. Сердце сжалось, когда я увидел Осю. Она улыбнулась, как всегда, мягко и робко. Бросилась ко мне, обняла за талию, как будто ничего не изменилось.

— Привет, папа, — прошептала она, уткнувшись мне в живот.

Я почувствовал, как тепло разливается внутри. Как будто кто-то на секунду прикрыл рану.