Мы вместе. Наконец-то вместе. И это единственное, что имеет значение.

Потом Арина говорит:

— Идите, сядьте. Я чай сделаю.

— К чёрту чай, — говорю я. — Просто побудь рядом.

Садимся на диван. Я посередине, Арина с одной стороны, сын с другой. Они прижимаются ко мне, как будто боятся, что исчезну.

— Расскажи, как ты, — просит сын. — Как вышел?

Рассказываю. Про амнистию, про последние дни в колонии, про дорогу сюда.

— А дальше что? — спрашивает Арина.

— Дальше жить. Нормально жить. Найду работу, сниму квартиру побольше, буду рядом с вами.

— У тебя судимость, — говорит сын. — Работу найти будет сложно.

— Найду. Как-нибудь найду.

Арина гладит мою руку:

— Главное, что ты здесь. Остальное неважно.

Смотрю на них обоих. Жена, которая ждала двенадцать лет. Сын, который вырос без отца, но не возненавидел меня.

Отцовство начинается не с зачатия, а с принятия. Двенадцать лет я принимал роль отца через стекло, через письма, через редкие звонки. Теперь буду принимать её каждый день. Рядом.

— Пап, — говорит сын. — А я отличник и чемпион по бокусу в своей весовой категории!

Ком в горле.

— Я горжусь тобой, — говорю хрипло.

— Я тоже тобой горжусь, — отвечает он. — Ты выдержал. Не сломался. Вернулся к нам.

Арина встаёт:

— Ладно, хватит соплей. Камран, ты небось голодный?

— Как волк.

— Сейчас накормлю. Борщ варила, как ты любишь.

Иду на кухню. Она суетится у плиты. Я стою за спиной, обнимаю.

— Спасибо, — шепчу.

— За что?

— За то, что ждала. За то, что растила сына. За то, что не бросила.

— Я же люблю тебя.

— И я тебя.

Целую её в шею. Она прижимается спиной к моей груди.

— Знаешь, о чём я мечтала все эти годы? — спрашивает она.

— О чём?

— О том, чтобы готовить тебе завтрак. Обычный завтрак, каждое утро. Чтобы ты сидел за столом, читал газету, а я жарила яичницу.

— Будешь. Каждое утро.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Ужинаем втроём. Борщ, хлеб, всякая домашняя еда. После тюремной баланды это рай. Ем и не могу наесться.

Сын рассказывает про школу, про друзей, про жизнь. Я слушаю и понимаю — я многое пропустил. Но ещё больше впереди.

После ужина сын уходит к себе — даёт нам побыть вдвоём. Остаёмся с Ариной на кухне.

— Двенадцать лет, — говорит она. — Кажется, прошла целая жизнь.

— Прошла. Моя старая жизнь кончилась, когда меня посадили. Сейчас начинается новая.

— И какая она будет?

— Честная. Без криминала, без крови. Просто нормальная жизнь с семьёй.

Она смотрит на меня с надеждой:

— Правда?

— Правда. Тюрьма многому учит. Главное — что важно, а что нет. А важна только семья.

Берём её за руку. Свадебное кольцо до сих пор на пальце. Пять лет носила, не снимала.

— Пойдём, — говорю.

— Куда?

— В постель. Двенадцать лет нас разлучали. Хватит.

Она краснеет:

— Сын дома…

— Сын не услышит…мы тихо!

Веду её в спальню. Закрываю дверь на замок. Раздеваю медленно. Платье, бельё. Она стоит передо мной голая.

Тридцать лет. Тело изменилось — растяжки на животе, грудь не такая упругая. Следы материнства и времени.

— Я не такая, как была, — говорит она неуверенно.

— Ты прекрасна.

— Постарела.

— Стала ещё красивее.

Укладываю её на кровать. Целую везде — губы, шею, грудь, живот. Спускаюсь ниже. Она выгибается, стонет.

— Камран… боже… так долго…

— Знаю.

Вхожу в неё медленно. Тепло, влажно, родное. Как же я ждал этого момента. Свидания это ничтожно мало.

Двигаемся медленно. Не спешим. Впереди вся жизнь. Можем не торопиться.

Она кончает первой. Я следом. Выплёскиваюсь внутрь неё с приглушенным рёвом.

Лежим потом обнявшись. Дышим тяжело.

— Я дома, — говорю.

— Наконец-то дома, — отвечает она.