Два года с моей дочерью. Просто знала, что я сел вместо нее. К херам благодарность. Она не просто неблагодарная, она тварь, которая украла у меня ребенка!

Я сжимаю челюсти так, что скулы сводит судорогой. Мне хочется завыть. Взвыть от бессильной, кипящей, прожигающей меня насквозь ярости. Но я молчу. Я просто стою и смотрю.

Девочка смеётся. Говорит что-то Вере, тянет её за руку. И Вера улыбается. Такой улыбкой, какой никогда не улыбалась мне.

Я выхожу из тени, но они не замечают.

Они проходят мимо меня.

Просто проходят мимо, не зная, что я рядом. Что я здесь. Что я уже держу их обоих в своём капкане.

Я жду, пока их фигуры не исчезают за дверью дома. Жду ещё минуту, две, десять, не шевелясь. Внутри меня всё бурлит, стонет, кричит. Я бросаю взгляд на окна. Где-то там она сейчас обнимает нашу дочь, целует её в макушку, укладывает спать. Думает, что мир под контролем. Что она победила.

Я зажимаю рот рукой, чтобы не заорать.

Он к ней прикасается. Ее гребаный муж!

Этот ублюдок смеет касаться моего ребёнка.

Я бью кулаком по капоту машины.

Люди оборачиваются, но мне похуй. Пусть смотрят.

Я теперь знаю, что мне делать.

И всё, что было раньше — это хуйня.

Сейчас начнётся настоящая охота.

Мне снился он. Снова. Как будто каждый раз, когда я закрываю глаза, Аслан протягивает мне свои руки — не чтобы приласкать, не чтобы обнять, а чтобы затянуть обратно в ад, из которого я так и не выбралась по-настоящему. Во сне он стоял в дверях — высокий, чёрный, как сама тьма. Плечи широкие, силуэт — словно вырезан из металла. Мокрый от дождя, с каплями на скулах, с холодным, как лезвие ножа, взглядом. Он просто смотрел. Без слов. И этого взгляда хватало, чтобы всё во мне сжалось. Ноги цепенели, руки стали ватными. Во рту — сухо, будто я глотала пыль. Я хотела закрыть дверь, но не могла пошевелиться. Хотела закричать, но в горле не рождался ни звук. Только немая паника, удушающая, давящая, как петля на шее. Я отступала, а он шагал вперёд. Медленно, не спеша. Как хищник, который точно знает — добыча никуда не денется. И чем дальше я пятюсь назад, тем сильнее понимаю — выхода нет. Во сне не было крови. Не было насилия. Только этот ледяной ужас — быть найденной. Быть пойманной. Быть снова его. Он не произнёс ни слова. Не дотронулся. Но я проснулась с криком, обхватив голову руками, вся в поту, с бешено колотящимся сердцем и ужасом в каждом нерве. Как будто он был здесь. Как будто он и правда пришёл.

Я плетусь в ванную, как будто за ночь не спала, а выжила ещё одну войну. Руки дрожат. Сердце колотится так, что кажется — ещё немного, и выпрыгнет из груди. Свет в ванной режет глаза, я щурюсь, как загнанный зверь, бросаю мимолётный взгляд в зеркало и замираю. На меня смотрит чужая. Поблекшая, потухшая. С синими тенями под глазами и нервным поддёргиванием губ. Я не знаю, когда в последний раз эта женщина на отражающейся поверхности смеялась. Или просто дышала спокойно. Я открываю кран — вода бежит, шумит, будто заглушая мысли, но они всё равно прорываются. Как рвутся наружу сорвавшиеся крики в ночной тишине. Как хрип, который нельзя заглушить даже подушкой, зажатой ко рту.

Сергей. Его имя — как заноза под ногтем. Я стараюсь не вспоминать. Не ворошить. Но каждое утро он возвращается. Его тяжёлое, вонючее дыхание, пьяные глаза, рука, скользящая по телу… И нож. Его нож. Его кровь. Мои руки. Я не хотела. Клянусь, я не хотела. Я не убийца. Я не должна была…

Но я это сделала.

Я стояла над ним, держа в руках лезвие, которое ещё капало. А потом Аслан… Аслан, как тень, возникший из небытия, вырвавший у меня этот нож, загнавший меня в квартиру, как зверя в берлогу. Спасший и приговоривший одновременно. И он… он сел. За меня. За то, что сделала я. И я не сделала ничего. Ничего, чтобы его спасти. Ничего, чтобы остановить этот ад.

Слёзы сами катятся. Горячие, жгучие. Я вытираю их ладонями, размазывая по щекам, как краску на грязном холсте. Мне стыдно. Мне так стыдно, что кажется — эта грязь никогда не сотрётся. Что никакая вода не смоет с меня вину. Я не знаю, кто я. Спасённая жертва или хладнокровная трусиха, которая позволила другому понести наказание.

Я опускаюсь на край ванны. Закрываю лицо руками. И просто сижу. Без сил. Без мыслей. Только с этим невыносимым грузом в груди, с этим комом в горле. Я хотела начать всё заново. Хотела быть новой, чистой, другой. А стала кем? Ложью на ножках. Призраком с улыбкой. Женщиной, которая живёт, потому что кто-то сел в тюрьму вместо неё.

И самое страшное — он не заставлял. Он просто сказал: «Иди в квартиру». И я пошла.